ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1. Законы просты

Если бы я сказал, что не хотел попасть на Фабрику, – это была бы неправда. Хотел. Еще как. Не то чтобы я всю жизнь хотел петь. Просто решил доказать всем вокруг, что я, Дима Колдун, способен на большее. А что тут такого? Это все хотят доказать, только не у всех получается.

А у меня вот получилось.

Так уж вышло, что все в моей жизни происходило по воле обстоятельств. Мне нравилось ходить в школу, потому что мне все легко давалось: химия, алгебра, русский, физкультура – что угодно. Зубрилой-отличником я не был, но мои мозги замечательные не давали скатиться ниже четверок. У меня всегда было много друзей. А настоящих, наверное, ни одного. Все они милые и приятные люди, я их люблю, но не настолько, чтобы душу перед ними открывать. Моя компания всегда смеялась: «Вот ты, Дим, нормальный, веселый парень, а что у тебя на уме – черт знает! Весь в себе, чего-то все думает, думает…» Ну люблю я думать. Мне нравится сам процесс.

Самый близкий мне человек – это мой брат. И мама. Они меня почти всегда понимают. Даже когда я не понимаю себя сам. И такое случается.

Я учился играть на фортепьяно целый год – просто чтобы не расстраивать маму, которая хотела, чтобы мы с братом могли вместе что-нибудь сыграть на семейных праздниках. Забавно, правда? С фортепьяно я как-то не сдружился, и брат решил научить меня играть на гитаре. Это лучше пошло. Аккордов шесть я теперь знаю.

Я поступил в институт не потому, что такая была мечта: просто надо же где-то учиться! После школы я понял, что не знаю, чем хочу заниматься. И, подумав, решил, что химический факультет БГУ – лучший вариант. И престижно, и париться насчет поступления особо не надо, конкурс небольшой. Так вот четыре года и проучился. Время от времени хотелось забрать документы, перейти на другой факультет, в другой институт, понять наконец, чего я хочу в этой жизни, - но никогда не хватало куража. Вы когда-нибудь пытались задуматься о своей жизни в глобальном смысле? Тогда понимаете, что это самая трудная из всех доступных человеку мыслительных операций.

Я вот недавно понял, пока сидел здесь взаперти, что и с Викой я встречаюсь тоже не потому, что сам ее выбрал. Просто мы со школы друг друга знаем и как-то так получилось, что начали гулять вместе. Она мне очень нравится… Нет, на первое место надо поставить вот что: она классная девчонка. Симпатичная, простая, веселая. Ну, классная – и все: не знаю, как объяснить. С ней здорово куда-нибудь сходить, перекинуться смс-ками, заняться любовью, поболтать о ерунде… Ну ведь это же наверное и есть любовь? Или нет?

Чушь какую-то несу. Просто последнее время я совсем плохо соображаю. Оно и понятно: моя жизнь резко изменилась. Я теперь уже-почти-звезда… А для перехода на новый статус человеку надо переосмыслить своё прошлое, что, как я уже сказал, очень сложно.

Бред. Все. Спать. Что ж у меня за привычка – думать невесть о чем, когда надо спать?

Может, утром все как-то само встанет на свои места… Просто сегодня настроение паршивое.

А утром все снова будет нормально. Как обычно.

***

Вот знаете – бывают люди, которые способны сразу заинтересовать. Ты входишь в незнакомую компанию – и сразу кто-то обращает на себя твое внимание.

На Фабрике таких было много – всё-таки все мы пробились через кастинг и были достойны того, чтобы находиться здесь. Например, Рома, Сеня, Лёша Корзин – хорошие, простые ребята. Мне такие нравятся – может, потому что я сам такой сложный на всю голову? Лёша Хворостян – настоящий мужик! Уважаю! Дэн какое-то двойственное впечатление произвел. Умный, но себе на уме, явно. По-моему, у него исходное суждение о людях скорее плохое, чем хорошее. Ну, Прохор еще, козел этот. Достал уже. «Я звезда, звезда, звезда…» Сколько можно! Задолбал уже. Ладно, надеюсь, его скоро выгонят. Люди с таким отвратительным характером надолго не задерживаются.

Я бы в Звездном Доме чувствовал себя вполне комфортно, если бы не камеры и не ощущение, что ты заперт и не имеешь права выйти на улицу. Как под домашним арестом. Да еще и под круглосуточным присмотром. Это очень раздражает. Но ко всему, в принципе, можно привыкнуть…

***

Я давно заметил: все самые неприятные события в жизни происходят очень быстро. И с приятными то же самое. Просто неприятные больше запоминаются. Причем обычно, если подумать и всё вспомнить, оказывается, что не так уж внезапно всё произошло…

Так вот: в понедельник, 20 марта 2006 года, примерно в половине второго дня, всё пошло наперекосяк.

Началось всё с того, что я дождался наконец, когда Рома освободит комп, на котором играл в какую-то дурацкую игру, и сел проверять почту.

В почтовом ящике оказалось три письма. И прочёл я их нижеприведенной последовательности.

«Дорогой Дима!
Ты самый потрясающий парень на этой Фабрике! У тебя обалденный голос и очень красивые глаза. Ты покорил меня с первого взгляда! На нашей эстраде нет больше таких, как ты! Ты просто солнце!»

Дальше было еще полторы страницы в том же роде. Вот странно: вроде пишут тебе поклонницы, должно быть приятно, а мне совсем не в кайф: почему-то такое впечатление, что пишут не мне, а кому-то другому. Я уверен, что это ненормально: влюбляться в человека, которого не знаешь. Прочитал я это творение и пришел мне в голову стих:

От чужого одиночества,
Как всегда, мы отключаемся:
Ты один, тебе так хочется -
И никто не огорчается.

Только, что ни говорили бы,
Знай: оно однажды кончится,
Став безумным, удивительным,
Разделенным одиночеством.

Бред, конечно. Зато очень хорошо отражает моё нынешнее состояние.

Письмо заканчивалось словами:

«Да, я знаю, что у тебя есть девушка, и она, наверное, очень хорошая, но я верю, что, познакомившись со мной, ты понял бы, что бывают девушки еще лучше! Я живу в Сочи и, когда вы приедете к нам на гастроли, очень хочу с тобой встретиться!»

Да уж… Бешеные они какие-то, фанаты, что тут скажешь…

Так и не придумав, что на это ответить, я перешел ко второму письму, от брата:

«Привет, Димка!
Ну как ты там, не совсем закис? Вчера посмотрел ваш концерт, классно! Твой номер рулил! Ты там вообще зажигаешь (Я это говорю не потому, что ты мой брат… Ну, не только поэтому!) У нас всё нормально, у мамы, как всегда, много работы, но вот вчера, например, она всё равно испекла наши любимые пироги. Завидуешь? Завидуй, завидуй. Вернешься – и тебе достанется.
Представляешь, мне вчера рассказали, что Вадик с моей бывшей работы расстался с женой. Помнишь, они на моем дне рождения были, он похож на здоровенного Винни-Пуха, она – такая маленькая, рыженькая? Прикинь – расстались! Оказалось, он за её спиной крутил романчик с одной местной девчонкой, ты её не знаешь. Так вот оно в жизни бывает…
Мне сегодня, кстати (хотя почему кстати? просто к разговору о женщинах) позвонила Вика. Расстроенная какая-то… Спрашивала, давно ли я тебе звонил и говорил ли ты мне что-нибудь про неё. Я не понял вообще, чего она хочет. Ты бы ей позвонил, а? А то чего-то переживает девка, непорядок. Может, ты ей не звонил давно? Так позвони! Всему учить надо!
Ну ладно, бывай, старик. Удачи тебе в разговоре с Викой. Я пошел, мы через полчаса встречаемся с ребятами, в футбол идем играть».

Уже с этого момента я должен был понять, что первые письма содержали в себе какое-то предзнаменование. Но я не понял. И спокойно распаковал третье письмо. От Вики.

«Дима!
Я решила написать тебе это по почте, потому что по телефону у нас слишком мало времени, и разговариваешь ты со мной таким раздраженным голосом, как будто время это сам оплачиваешь. Да, я понимаю, что у тебя всего две минуты, но я же слышу, как другие со своими девушками разговаривают! Тот же Леша Хворостян! «Милая, дорогая, как ты…» А ты? «Расскажи как дела, только побыстрее, а то у меня времени в обрез».
Ладно, я сейчас не об этом. Меня беспокоят не только телефонные разговоры с тобой, после которых я столько раз плакала. Ты мне почти не пишешь. Что, времени нет? Чем ты там вообще занимаешься? Дурака валяешь! И не можешь уделить мне своё драгоценное время.
Ты зазнался, Колдун. Зазвездился совсем. С Шаляпина берешь пример?
Дальше: знаешь, как интересно иногда на тебя в он-лайне посмотреть! Ты, по-моему, не устоял перед двухметровыми ногами Саши Гурковой. Она тебе на шею вешается, а ты и рад! Что, думаешь, я не видела вчера, как она тебя за руку держала? Или, может, это ты её держал? Только слепой не увидит, как вы с ней переглядываетесь! Ты ей все время улыбаешься! Да еще вот это твое вчерашнее «Мне такие девушки, как ты, нравятся. Которые все время смеются». Дим, что с тобой? Ты обо мне подумал? Ты, по-моему, вообще ни о ком не думаешь, эгоист махровый! Думаешь, ты такой весь непонятный, творческий, неординарный, поэтому можешь делать что угодно? Дурак ты. Я вчера из-за тебя рыдала, а ты…
В общем, так: или ты перестаешь флиртовать с Гурковой, или… или не знаю. Мне это очень больно, но по-другому я не могу. Ты должен сам решить, чего ты хочешь. Я же хорошо тебя знаю: ты любишь, чтобы всё в жизни было легко и просто, а ты над всем этим шествовал, такой весь красивый и закрытый, без проблем и без обид. Так не получается, Дим. Надо иногда и о других думать.
Короче, если найдешь, что сказать, – я выслушаю.
Пока, Колдун».

Наверное, прочитав это письмо, я должен был почувствовать раскаяние и сразу броситься звонить Вике. Но я почувствовал только обиду и злость. Что она себе напридумывала? Почему девчонки всегда обижаются из-за ерунды? Насчет телефона чего-то нагородила… Да нормально я с ней разговариваю! Это она не умеет говорить быстро и по существу (как, наверное, и все женщины; ну, кроме мамы).

Меня обидели слова про то, что я только валяю дурака. Да сюда, между прочим, полстраны мечтает попасть! И я, кстати, делаю здесь побольше некоторых остальных! Стараюсь совершенствовать свой вокал, чтобы стать настоящим певцом. Да любая девчонка на её месте была бы счастлива, а она что?

Меня жутко задели слова про то, что я ни о ком не думаю, что я «зазвездился» и «беру пример с Шаляпина». Ну это же неправда! Зачем сравнивать меня с этим зазнавшимся придурком? Я, между прочим, обо всех думаю: о близких, о друзьях. Но нельзя же всем угодить!

Дальше: что за бред насчет Саши Гурковой? Да, она веселая, адекватная девчонка, я знаю, что немного ей нравлюсь, но я-то к ней отношусь чисто по-дружески! Мы тут все в одной связке. Ну и что, что она меня за руку взяла? Не вырывать же было руку?

В общем, я обиделся. Надо ж было в полстраницы уместить столько необоснованных обвинений и вообще всякой фигни! Думает, многого можно от человека так вот добиться?

Короче, звонить я ей не стал. И отвечать не стал. Пусть поостынет. Что я, на коленях за ней ползать должен, в конце концов?

Я встал из-за компа и пошел на кухню – чаю выпить, перекусить чего-нибудь: для нервов – самое оно! На кухне я застал – ну можно было и не сомневаться, кто еще на кухне круглые сутки торчит? – Шаляпина. Он сидел у стола с чашкой чая и фальшиво напевал какую-то песню.

Жутко захотелось на него наорать. Что я и сделал. С большим удовольствием.

- Шаляпин, ты чего тут расселся? Заняться больше нечем? Может, тебе стоит порепетировать в кои-то веки? Или ты у нас тут вроде как самый умный, и так знаешь, как петь?

- Я репетирую, - спокойно ответил Шаляпин. - Между прочим, это «Шарманка». Или ты не узнал? Со слухом музыкальным какие-то проблемы? Может, стоит порепетировать? Сыграем в «Угадай мелодию»?

- Ты больной, Шаляпин. - Я не придумал, что еще ответить и стал заваривать себе чай. Хотелось побыть одному: - Слушай, может, пойдешь штангу потягаешь? Ты её вообще поднимешь, интересно?

- Ты чего такой злой, Колдун, а? Настроение плохое? - невозмутимость Шаляпина бесила больше всего.

- Твое какое дело?

- Да так, - пожал плечами Прохор. - Хочешь, анекдот расскажу?

Анекдот был очень пошлый. И очень смешной. Я вдруг понял, что в поведении Шаляпина есть один большой плюс: он не навязывается. Рассказал – и рассказал. Не ждет реакции. Можно с ним поговорить – а потом встать и уйти. И он не будет ходить за тобой и надоедать. Все-таки самоуверенность – это иногда неплохо.

Я взял чашку и уселся напротив.

- Забавно. Я вот тоже анекдот хороший про это знаю. Возвращается как-то мужик с работы…

Следующие полчаса мы сидели и вспоминали все неприличные анекдоты, какие знали. Типа кто больше вспомнит. Оказалось, я. Странно: и откуда я их столько знаю?

Когда мы отсмеялись, Шаляпин поставил чашку и мрачно сказал:

- Надеюсь, это не покажут по телевизору? Нас же смотрят маленькие дети! Мы теперь, можно сказать, вместо передачи «Спокойной ночи, малыши!», а всякие пошлые личности тут, понимаешь ли…

- Ты не себя имеешь в виду?

- Я не пошлый, я просто широко образованный!

- Да ты первый и начал!

- Но выиграл-то ты! Слушай, а расскажи какой-нибудь белорусский анекдот…

Закончилось тем, что к концу вечера я обнаружил, что Шаляпин – вполне забавный тип. С ним легко. Никто никому ничего не обязан. Мне кажется, с такими, как он, невозможно дружить. Поэтому легко приятельствовать. Нет, он совсем не такой козел, как я думал. Обычный парень…

Хотя, может, это мне просто показалось?

Глава 2. Friend or foe

- Вот последний твой номер, с А-студио, был вполне даже ничего…

- «Вполне даже ничего»?! А, по-моему, вполне себе здорово! Я твою эту… народную музыку… вообще не понимаю. Да и никто не понимает.

- Ну, насчет «никто» ты загнул… может, конечно, в Доме никто и не понимает, но это не значит, что не поймет мировая общественность!

- Да хватит, я уже заметил, какого ты о себе прекрасного мнения. Вот честно, достал уже, выскочка.

- Я не выскочка. Я просто знаю себе реальную цену.

- Вот как? В долларах, в евро, в рублях? Какая валюта сейчас надежнее?

- Я еще с первого дня заметил, что ты все время пошлишь. Я тоже могу сказать, что мне это надоело.

- Мне тоже много чего надоело. Вот, например, почему ты вообще не занимаешься спортом? Ты такими темпами скоро в дверь не пролезешь.

Прохор обиженно промолчал.

- Надо есть поменьше, заниматься спортом и таблетки пить…

- А, Колдун, так вот в чем дело. Ты у нас таблетки ешь. Теперь понятно, почему ты такой бешеный.

- Таблетки, дурень, помогают сжигать жиры и наращивать мышечную массу. Но ты, я вижу, вообще не в курсе, что такое хорошая физическая форма.

- Да ты вообще ничего в жизни не понимаешь! Даже не разбираешься в народной музыке. А это, между прочим, неуважение к русской культуре. Да что я распинаюсь, ты же у нас белорус, все равно не поймешь…

***

- Прохор, ты чего делаешь, баран?!

- А что?

- Тебе чего, своей подушки мало? Зачем у меня упёр?

- А мне так лежать удобнее. Мы ведь соседи, а у соседей всё должно быть общее. Вообще коммунизм – это прекрасная теория, извращенная историей…

- Иди вон перед Кнопкой демагогию разводи, она тебе все равно ничего не скажет. А мне отдай подушку немедленно!

- Ну отними, если она так уж тебе нужна… - Голос у Прохора в мгновение ока из ленивого стал опасно хитрым.

- Боюсь, что поле боя за подушку будет усеяно трупами. И я даже знаю, кто будет первым… - и я бросился на Шаляпина. Тот, смеясь, еще больше навалился на мою несчастную подушку, закрывая её собой. Я схватил его за руки и, вопя: «Подушка или жизнь, подлый трус?», попытался его сбросить.

- Как ты смеешь хватать звезду, презренный? Моя подушка! Моя звездная голова должна возлежать со всеми удобствами!

- Со всеми удобствами бывают только сортиры!

- Безграмотность! Номера в отелях, а не сортиры! Кому, как не мне, знать, что такое роскошные номера…ааааа, прекрати немедленно! Я же щекотки боюсь… ой, мама… прекрати…оооой, что ж это такое…

Я наконец завладел своим законным имуществом и начал бить Прохора подушкой. Он сопротивлялся, смеялся, орал, – короче, веселился вовсю. Пока наконец не полетел на пол. Победоносно швырнув в него подушкой последний раз, я мстительно сказал:

- Падающая звезда – какое прекрасное зрелище! Жаль, не успел желание загадать.

С этого дня подушечные баталии стали привычной и неотъемлемой частью нашего общения. Подубасишь ближнего своего – и сразу легче на душе становится…

Сейчас я лежу, пытаюсь заснуть, и тут мне в голову, как всегда не вовремя, пришла мысль: ведь Прохор знал, что так и будет. Когда перетащил мою подушку к себе на кровать, он уже всё знал. Знал, что я начну скандалить и отнимать её, знал, что после этого мне станет легче, знал, что мне это понравится, знал, как мне трудно в Звездном Доме без эмоций, всё время как в болоте… всё знает, гад этакий, на несколько шагов вперед все понимает…

Мне стало обидно. Я почувствовал себя щенком, которого дрессирует умный и хитрый мальчишка. Я что тут, самый тупой? Почему именно меня Шаляпин выбрал объектом своей дрессировки? В том, что выбрал он, а не я, я к этому моменту уже не сомневался.

Вот странно: я ловлю себя на том, что мне льстит то, что Шаляпин общается со мной так просто и с видимым удовольствием. С чего бы это? Просто я подсознательно воспринимаю как более опытного человека и ценного собеседника. И еще: хоть это и кажется смешным, но его постоянное убеждение окружающих в собственной звездности все-таки работает. На подсознательном уровне те, кого он не раздражает, начинают в каком-то смысле воспринимать его как звезду и чувствовать себя польщенными от общения с ним. Но поскольку тех, кого он не раздражает, очень мало, некому было меня об этом предупредить.

По-моему, со всеми девчонками – Кнопкой, Милой, Сабриной – так и было. И я, как только Шаляпин перестал меня раздражать, попал под его губительное влияние…

Самому смешно: всю последнюю неделю, о чем бы я ни думал, все равно держу Шаляпина в голове: а что бы он на это сказал? Суждения у него более чем оригинальные. В графу его достоинств также следует вписать то, что я еще никогда не встречал человека с таким чувством юмора. Вообще, его чувство юмора – это первое, что бросается в глаза при общении с ним. Но чем дольше я его знаю (чего сказал-то! дольше! ведь и недели не прошло – ничего себе долго…), тем сильнее мне кажется, что за этим юмором стоит еще что-то. Что-то гораздо большее и никому неизвестное – даже дух захватывает. Что-то, о чем знает только он, Прохор Шаляпин. И никогда никому не расскажет. Но все равно – хочется его расколоть, угадать, разгадать…

Я и сам не знаю, когда вступил в эту игру. Но знаю, что не хочу отступать. Хочу сам себе что-то доказать. Буду другом, буду врагом – всё равно. Но из игры не выйду, пока не пойму, каковы же её правила.

Колдун, ты лучший! Не забывай об этом! И в этой ролевой игре ты должен выиграть… нет, хотя бы остаться в игре.

С ним ведь никогда и ничего не знаешь. Не знаешь, как он к тебе относится, не знаешь, насколько он понимает тебя, не знаешь, что он вообще такое, Прохор Шаляпин. У него иногда бывает такое выражение лица… совсем оно не вяжется с образом самодовольного балагура, который Шаляпин так широко рекламирует. Ну уж, извините. Я не ваша целевая аудитория…

И я сам презираю себя за то, что боюсь. Боюсь, что он бросит эту игру. Боюсь, что ему станет неинтересно. Если он так и сделает – для меня это станет доказательством собственной несостоятельности, неинтересности, неумения добиться цели.

Если с тобой играют – надо тоже играть. Отыгрываться. Обыгрывать. Мы еще посмотрим, кто кого первый разгадает, Прохор Шаляпин…

Глава 3. Кто, если не я

Я помню это так, как будто и не прошло десяти лет с того дня. Я был тогда в шестом классе. У меня был друг, звали его Паша Коровин. Какое дурацкое, нелепое сочетание имени и фамилии. Сразу создает образ какого-то деревенского простачка. Хотя был он обычным городским мальчиком из хорошей семьи. Черненький, кудрявый… обычный мальчишка.

Мы вместе играли в сотки, обсуждали марки машин и сражались зимой в снежки. Ходили друг к другу домой и делали вместе уроки. У Паши был, правда, один существенный недостаток: он любил, чтобы всегда всё было так, как он захочет. Я почти всегда ему уступал: никогда не любил конфликты и ссоры. Если же я все-таки делал так, как хотел, Паша отказывался со мной разговаривать и делал вид, что вообще со мной не знаком. Я воспринимал такое поведение как заезженную неудачную шутку, так же в шутку извинялся – и снова мир и дружба. Пока однажды… Нет, начать надо с другого: было в нашем классе семеро ребят, которые дружили уже давно и практически никого в свою группировку не пускали. Они были выдумщики, всё время придумывали какие-то игры, всё что-то обсуждали – и попасть в это общество было мечтой всех мальчишек из параллели. Почти невыполнимой мечтой: время от времени в «великолепной семерке» появлялись новые участники, потом их оттуда выпроваживали.

И вот однажды утром прихожу я в школу, а мне навстречу один из «семерочников». И странно так на меня смотрит. Потом еще один – и тоже со странной улыбкой. Я никак не мог понять, в чем дело, пока не встретил их заводилу, Саньку. Он мне сказал:

- А Пашка говорит, что ты до сих пор без света спать боишься. И что ты с Анькой из шестого «Б» в туалете целовался. А правда, что ты рассказы про космонавтов пишешь? Дашь почитать? Может, ты у нас великий писатель? Лев Толстой, познакомьтесь!

Я хотел сказать, что Толстой фантастику не писал, но мои слова потонули в общем смехе подошедших «семерочников». Среди которых жался Пашка. И среди их хохота я услышал:

- А еще Пашка сказал, что ты Аньке цветы дарил! Два раза!

Я был – да и остаюсь – терпеливым, но смеха над собой вынести никогда не мог. Позорно расплакался и убежал в сквер около нашей школы.

Предательство Пашки меня просто потрясло. Я сидел на скамейке, грыз ногти и думал: зачем он им всё это рассказал? Зачем? Светило яркое солнце, я щурился на нашу школу, школу, в которой я проучился больше пяти лет, и думал, что не хочу туда возвращаться. Никогда-никогда. Не хочу видеть Пашку, «семерку», Аньку и вообще никого. Домой. Пить чай. Читать Майн Рида. Обо всем забыть… но зачем он им рассказал?

… Конечно, в школу я на следующий день пришел. Накануне вечером рассказал всё маме и Гоше. Они велели наплевать на всех, не обращать внимания (это мама), набить Пашке морду (это Гоша) и не вешать нос. Выяснилось, что «семерочники» сказали Пашке, что готовы принять нас с ним в свою группировку (непонятно почему), а тот в ответ рассказал все мои секреты. И остался с ними. Да еще подошел ко мне и сказал: «Да ладно, чего ты. Ты тоже мне друг, но они круче, сам понимаешь». После этой фразы я понял, что разговаривать нам больше не о чем. Два месяца ходил один, с горя получал одни пятерки, после школы шел сразу домой. А потом подружился с ребятами из параллельного класса. И никогда больше никому не рассказывал своих секретов.

У каждого в жизни, наверное, бывали такие истории – детские, неприятные, какие-то несуразно-противные, до безумия глупые. Наверное, на таких историях мы и учимся жить…но к чему я про это вспомнил? К чему? Не помню. Голова моя дырявая…

***

Мне всё лениво, что за черт побери… Сегодняшний день ничем не отличается от остальных. Мы сидим в зале, страдаем фигней, жрем чипсы. Сеня ноет, что уже соскучился по своей Юльке, хотя она всего лишь уехала на студию. Гуркова с Зарой обсуждают, чем лучше красить ресницы. Вот какая на хрен разница чем? Черная краска – она и есть черная краска. Но им, видимо, это принципиально. Рома растекся по дивану и с умным видом качает ногой туда-сюда. Кнопка – ну догадайтесь, что она делает? Молчит? Ну как вы угадали…Дэн предлагает идти мочить Прохора подушками. В который раз уже. Дался ему этот Прохор… Остальные куда-то рассосались: кто на студии, кто во дворе. Скучно…

Видимо, именно по этой причине предложение Дэна наконец было воспринято, все, как лунатики, взяли подушки с диванов и нехотя поперлись в спальню бесить Прохора. Не понимают, что ему это пофигу. Я вздохнул и поплелся за ними.

Прохор, по обыкновению заткнув плеером уши, лежал на кровати. И даже головы не повернул, когда Дэн подскочил к нему и со всей дури стукнул его подушкой. Типа игнор – лучшая политика против идиотов, такое у него было лицо. Так что еще минут пять Сеня, Рома и Дэн мутузили Прохора подушками, тот благостно улыбался, а Зара с Сашей вернулись к своим дискуссиям. Я в этих забавах участия не принимал, плюхнулся к себе на кровать и прикрыл глаза. «Мы с Прохором потом еще друг друга побьем, - с каким-то приятным чувством думал я. - Но только это будет по-другому, на равных, весело, не так, как сейчас. И вообще всё нормально, отлично! Появился человек, с которым, по крайней мере, можно провести время, с которым мы друг друга не грузим. А то что я время от времени, в минуты мрачного настроения (со мной такое бывает частенько, вы уж, наверное, поняли), придумываю какую-то фигню про то, что Прохор не так прост, как кажется, что он ведет какую-то игру… Ерунда! Обычный парень, который пытается всех интриговать и у которого это иногда получается…»

Из этих успокаивающих размышлений меня выдернул резкий, громкий голос Дэна:

- Ах, «идите Милу доставайте»?! Во-первых, её сейчас нет, а во-вторых, что её доставать, она через три дня вылетит! Мы её начнем доставать, а она разревется еще, чего доброго. А ты тут явно подольше задержишься, у тебя ж такие связи! Интересно только, чем ты эти связи заработал…

- Кто вылетит на этой неделе, не знает никто, даже Виктор Яковлевич. Ты что, осведомлен лучше него? – спокойно поинтересовался Прохор.

- Да чего тут знать, и так ясно! – встрял Рома. – Номинированы Сеня, Юля и Мила. Зрители спасут Сеню, команда спасет Юлю. Ежу понятно.

- Так что Миле тут недолго осталось, - протянула подошедшая Настя Шевченко.

- Насть, ну что ты говоришь, нельзя же так! - вступила в разговор Зара

- А что? Этой крашеной разрисованной кукле тут вообще не место! – вскинула голову Настя, поставив точку в разговоре.

Все потихоньку стали расходиться по своим делам. И тут я услышал, как Прохор пробормотал себе под нос:

- Вы так уверены? Ну это мы еще посмотрим, кто вылетит…

Он покосился на меня, увидел, что я все еще здесь, приподнялся на локте и тихо сказал:

- Колдун, мне надо с тобой поговорить.

- Ну? – спросил я, уже не ожидая ничего хорошего от его заговорщицкого тона и горящих глаз.

- Тебе такое положение вещей не кажется несправедливым?

- В смысле? – осторожно поинтересовался я.

- То, что какие-то Дэны и Насти решают, кто уйдет, а кто останется? Я так больше не хочу. У меня есть план…

***

План был проще некуда: подговорить всех, кто не входит в окружение Дэна, проголосовать за Милу. Таких набралось четверо: Прохор, Кнопка, Согдиана, Сабрина… и я. Хотя я предпочел бы вообще в это не ввязываться. Так я и сказал. Тогда Прохор нагнулся ко мне и прошептал на ухо:

- Колдун, а не ты ли писал в анкете, что у тебя «обостренное чувство долга»? Так докажи, сейчас самое время. Твой долг – защитить прекрасную даму от злобных сарацинов.

- А потом предложить ей руку и сердце?

- Ну, на этом пункте я не настаиваю.

Прохор стоял близко ко мне, и глаза у него улыбались. И мне вдруг тоже захотелось устроить что-нибудь эдакое, встряхнуть это сонное царство… может, оттого что Шаляпин напомнил мне про любимые книги моего детства, рассказывавшие о чести и долге? Или оттого, что он смотрел на меня так, словно и не сомневается в моей поддержке? А когда человек на тебя так смотрит, не хочется его разочаровывать. Не то что не хочется – просто нельзя. Один за всех, все за одного…

- Ладно, я согласен.

***

- Димочка, солнышко, прости, что я тебе тогда всё это написала. Я была злая, я зря… прости меня, правда, я не хотела…

Я слушал излияния Вики совершенно спокойно. Они длились уже гораздо дольше, чем две минуты. Утром меня вызвал к себе Андрей, администратор из аппаратной, и сказал:

- Тут нам твоя девушка звонила, говорит, вы вроде поссорились, умоляла дать вам побольше времени поговорить. Мы тут посовещались и решили, что примирение влюбленных стоит того, чтобы нарушить правила, и… в общем, можете разговаривать, пока всё не решите.

«Надеетесь за наш счет рейтинг поднять? Воссоединение влюбленных голубков в прямом эфире, без отрыва, так сказать, от производства? Ну-ну, надейтесь»... Странно, откуда у моего внутреннего голоса такая шаляпинская ироничность?

И вот теперь я сижу и слушаю, как Вика оправдывается и увещевает меня тщательно подготовленными фразами, которые, я почти не сомневаюсь, лежат перед ней написанные на бумажке. Ну как же, для эфира всё должно быть красиво, вся же страна услышит. «Вернись, я всё прощу», «любовь до гроба», «я погорячилась», «я так люблю тебя»…

Откуда во мне такая злость? Может, оттого что безумно надоели фразы, выученные для эфира наизусть? Может, оттого, что мы здесь готовим государственный переворот местного значения и пытаемся переломить ситуацию?

У меня здесь разведка, планы, заговоры, у меня здесь маленькая война, Вика. Но как я тебе про это расскажу, ты же все равно ничего не поймешь, Вика…

- Почему ты молчишь? Тебе нечего сказать? Ты всё еще дуешься? На что, я же ничего тебе не сделала, я же люблю тебя…

- Вик, да я не сержусь, с чего ты взяла. И все равно мне приятно, что ты признала свои ошибки…

Так, что-то я не то говорю.

- Ошибки?! А свои ошибки ты признать не хочешь?! Извиниться не хочешь? Это ведь ты меня довел, я просто написала тебе правду!

О Господи. Опять.

- Вик, да что ты в самом деле? Давай уже замнем это дело? Всё, забыли? Никто не виноват, всё нормально, мир, дружба. А сейчас извини, у меня тут телефон отнимают, потом поговорим, ОК?

И только повесив трубку, я понял, какую глупость сморозил. «Телефон отнимают»… Она же все равно, небось, в онлайне смотрит, как я с ней разговариваю. «Телефон отнимают»… Ну и как я теперь перед Андреем оправдываться буду? Ну да ладно. У меня есть дела и поважнее. Завтра пятница. Пора идти точить ножи и заряжать ружья. У нас здесь маленькая, но война, и завтра я буду в авангарде контратаки за честь угнетенных…

Придурок ты, Колдун. Не наигрался в детстве в Робина Гуда? Придурок и есть. И все-таки… И все-таки.

Вот что только что придумалось, непонятно откуда в голову прилетело:

От полчищ гуннов замок не спасет –
Напрасно в нем закрылись нибелунги.
Бургундия в огне. Вормс взят в кольцо.
Бесчинства и разбой царят в округе.

На прошлом уж давно поставлен крест…
Нет, вышит крест – искусною рукою.
Герой убит – не нами и здесь.
Убит герой – забудьте про героя!

Но зеркало разбилось – не собрать,
А время всё наращивает скорость,
Судьба велит покорно продолжать…

Я разбиваю зеркало еще раз.

Немного слишком серьезно для формата «Фабрики Звезд»? А мне нравится…

***

Голос Яны Чуриковой был, как всегда, бодрым и жизнерадостным.

- Итак, это непростая номинация. Зрители спасли Сеню, он вернулся в команду, но у нас остались две прекрасные девушки, одна из которых сегодня покинет проект… Первым голосует Рома Архипов.

- Юля.

…Так, теперь Саша Гуркова…

- Юлечка, солнышко, я за тебя!

… Зара…

- А я проголосую за Милу. Мне кажется, ей очень нужна эта звездочка.

Да ты не представляешь, как нужна, Зарочка! Теперь дело в шляпе! Спасибо тебе за твое доброе сердце! Я покосился на Прохора – он думал о том же, я видел. Теперь главное – чтобы не подвело наше маленькое войско…

Дэн и Настя проголосовали за Юлю. Все уже махали ей рукой, улыбались, двигались, готовя ей место… И тут настал наш звездный час.

Чурикова спокойно сказала:

- Да, теперь только чудо может переломить ситуацию… Согдиана!

- Я голосую за Милу, - скромно потупившись, сказала величественная восточная красавица.

…Кнопка, не подведи!...

- Я за Милу!

…Прохор, давай, покажи им…

- Я проголосую за Милу, эту восхитительную, обольстительную, великолепную певицу…

Интерес в зале возрос в несколько раз. Счет сравнялся. Но почему меня поставили последним?

- Дима Колдун, ты сознаешь, что твой голос станет решающим?

Как на суде, ёлки-палки… Я всё сознаю, в трезвом уме и твердой памяти я голосую… И тут я посмотрел на Сеню. Он так умоляюще смотрел на меня, словно от моих слов зависела его жизнь. Он мне не простит… Зара и Саша всем своим видом, казалось, просили меня не делать глупости. Я опять посмотрел на Сеню. А потом на Прохора, который сидел на краю скамейки.

Он опять смотрел на меня так, словно не сомневался в том, что я – с ним. И я внезапно подумал, что если бы Прохор командовал отрядом, он одним этим взглядом заставил бы его подчиниться.

И я подчинился.

Прости меня, Сеня.

- Я голосую за Милу.

***

… Когда всех нас, в весьма растрепанных чувствах, загнали наконец в раздевалку, я уже начал сомневаться в правильности своего решения. И старался держаться поближе к Прохору, который не отлипал от Милы. Немного показушно не отлипал. Согдиана и Кнопка тоже жались к ним.

Дэн резко развернулся. Он был в бешенстве.

- Ах, вот вы как, значит? Вот о чем вы все эти дни шептались? Заговор решили устроить? Ну вот уж от тебя, Колдун, я этого не ожидал!

- Я тоже, - тихо добавил Сеня.

- Ладно, раз вы так, то и мы так! И вы еще пожалеете, имейте в виду! – и совсем тихо Дэн добавил:

- Это ведь ты всё придумал, Шаляпин! Решил таким образом Милу закадрить? А может, еще и Колдуна впридачу? Ты же у нас бля** многостаночная, это все знают!

Я увидел, как дернулось лицо у Прохора, как на одну секунду в его глазах мелькнули настоящие чувства: растерянность, боль, обида, - и он тут же снова набросил на лицо обычное независимо-ленивое выражение.

Но этой секунды оказалось достаточно. И я не успел даже ни о чем подумать, как мой кулак со всего размаха уже врезался в скулу Дэна.

Глава 4. All about us

- Ну и чего мы добились? Того, что с нами теперь никто не разговаривает? Сильный результат…

- Ты-то, кстати, вполне мог избежать этой участи, если бы не врезал вчера Дэну.

- Я, между прочим, за тебя вступился, сволочь неблагодарная, - пробормотал я.

- Решил за мою девичью честь постоять? Очень мило. Но, право же, не стоило, Колдун.

- Да пошел ты, Шаляпин…

Не придумав, что еще сказать, я встал и ушел на кухню. Я был ужасно зол. И зачем я ударил Дэна?! Ну, наехал он на Шаляпина, ну мне-то что… За драку вообще легко можно отсюда вылететь. Хорошо хоть Дробыш вчера поорал-пооорал, но решил это дело замять. Типа ничего и не было, но в следующий раз, Колдун, тебе это с рук не сойдет.

Я вообще больше не буду вмешиваться. Хотя теперь это будет сложновато.

Всего за сутки «Фабрика Звезд» разделилась на два враждебных лагеря. Неприятно сознавать, что это произошло в том числе и из-за меня.

Впрочем, должно же быть хоть кому-то хорошо. Мила, Кнопка и даже неприступная Согдиана были, кажется, даже рады такому повороту событий. Висли на Прохоре и всячески добивались его внимания. Он им в этом внимании не отказывал. Может, прав Дэн, и всё затевалось ради этого? А я, как лопух, пошел на поводу у Шаляпина, наслушался его рассуждений о равенстве и справедливости.

Сука он все-таки… И в следующий раз, когда кто-нибудь ему это скажет, я не буду бить этому человеку морду. Ни за что не буду.

И вообще – не хочу больше с Шаляпиным с этим разговаривать. Что он вообще о себе возомнил?! Что я, в самом деле, к нему прилип?

***

Мы не разговаривали до вечера. И весь следующий день. Я слонялся по дому и думал о том, что один остался в дураках: ребята из ББ со мной не общаются, девчонки виснут на Прохоре, Прохор млеет, а я сижу, злой и одинокий, под елкой. Хорошее, кстати, место.

Домой хочу.

Дурак ты все-таки, Колдун.

Пару раз ко мне приходили Мила, Кнопка, Согдиана. Я их послал к Прохору. Даже Зара приходила. Сказала, ей жаль, что так вышло, и предложила поговорить с ребятами, чтобы на меня не обижались, что я ни в чем не виноват. Я ответил, что мне тоже жаль, но говорить ничего никому не надо. Она пожала плечами и ушла.

Приходила Саша.

Села и сказала:

- Ну ты, конечно, даешь, Колдун… Чё ты устроил вообще? Мы теперь так до конца Фабрики и будем жить, как на вулкане, ждать, кто кому еще врежет?

- Отстань, Сашка, и без тебя тошно.

- Дим, ну надо как-то стабилизировать ситуацию. А так ничего хорошего не выйдет.

- Отстань, Сашка.

Сашка ушла.

Так я и сидел до вечера. Кажется, даже задремал. А проснулся оттого, что кто-то тронул меня за руку. Я тряхнул плечом, но ладонь не исчезла, только сильнее сжала моё плечо. И я почувствовал, что кто-то сел рядом. Почувствовал тепло человека, сидящего рядом со мной. Почему-то я сразу понял, кто это.

Я открыл глаза и, покосившись на Прохора, спросил:

- Чего пришел? Девчонкам уже надоел, теперь меня пришел доканывать?

Прохор ничего не ответил, просто смотрел на меня, хмуро и серьезно. Я наконец вспомнил про его руку у себя на плече и стряхнул её.

Он вздохнул и заговорил:

- Прости меня, Дим. Я... огрызнулся на тебя вчера, прости. Я и правда повел себя как свинья неблагодарная. Ты же хотел как лучше. Не сердись на меня, ладно?

Он сидел совсем близко ко мне, его тело приятно грело бок. Я хотел сказать ему, чтобы он проваливал, но почему-то не смог. Опять «почему-то»… Сколько же еще их с тобой, Шаляпин, будет, этих «почему-то»…

А Прохор тем временем продолжал:

- А поскольку у нас у обоих мерзкий характер, предлагаю установить несложное правило: правило трех минут. Если кто-то из нас обидит другого, тот получает право высказать ему в ответ всё, что он о нем думает. Потом три минуты друг на друга дуемся, потом как ни в чем не бывало миримся. Договорились?

И он протянул мне руку. Я машинально сжал её.

Ведь умеет же он убеждать, если захочет. И я – просто еще один попавшийся на его обаяние, а он этим пользуется…

И тут Прохор наклонился и ко мне и еле слышно, чтобы микрофоны не засекли, чуть ли не прижимаясь горячими губами к моему уху, зашептал:

- Димка, не сердись на меня. Я жалею, что обидел тебя. Думаешь, мне без тебя не было скучно эти два дня? Было, еще как! А если бы тебе было не скучно, ты бы не сидел целыми днями под ёлками и не посылал всех к чертовой матери. Давай покажем им всем, что мы так просто не сдаемся. Всё потихоньку утрясется, все помирятся, а наши с Дэном разборки – они только нас касаются. Зато эти группировки сплачивают тех, кто в них входит. Всё будет отлично… - и, резко отшатнувшись от меня, он громко и ясно продолжил: - Так вот: я думаю, что сейчас самое время пойти и выпить чаю. Там вроде торт какой-то оставался, а, Колдун? И, кстати, в связи с этим я придумал хорошее название для нашей группы товарищей: ЛБД. Как звучит, а? Ну спроси меня, спроси, как это расшифровывается!

И он схватил меня за рукав и потянул на кухню.

А через час к нам на кухню приперся Дэн. Они поцапались с Прохором по поводу уборки. Прохор послал его, а Дэн подскочил к нему и с криком «Я урою тебя, мать-перемать!» ударил Шаляпина. Тот отлетел, сбил стул и с грохотом приземлился на пол. Дэн был тут как тут и с чувством пнул его ногой. Я, позабыв про утреннее обещание не вмешиваться, заорал на Дэна и оттащил его. На крики сбежались все остальные. Все-все-все начали друг на друга орать. И орали до приезда Дробыша, который не заставил себя долго ждать. Дробыш сначала тоже орал, потом заставил Прохора с Дэном пожать друг другу руки. Что они и сделали, весьма, впрочем, неискренне. После чего Дробыш сказал, что следующая номинация – это Прохор, Дэн, «и ты, Колдун, поскольку тоже два дня назад отличился повышенной агрессивностью».

Так что, как вы видите, события в тот вечер развивались очень, очень динамично.

***

Но, видимо, сила действия равна силе противодействия, и реакции на стресс бывают очень непредсказуемыми.

Поздно вечером мы вдвоем с Прохором сидели на диване, хохотали, шутили, хлопая друг друга по коленкам, болтали обо всем на свете, посылали друг друга, как говорил Прохор, «на трехматерный адрес», и нам было море по колено. Было легко и весело, словно мы знаем друг друга уже Бог весть сколько времени.

Ведь так редко бывают моменты, когда действительно хорошо жить на свете…

Как говорил герой одного фильма, «главное в этой жизни – найти своих и успокоиться».

Этот вечер, несмотря на нависшую угрозу выбывания, прошел очень оживленно. Вечером спать нас загнали только в два часа. Лично я засыпал с приятным сознанием того, что всё не так уж и плохо...

***

- Удивительный мир открывается через ножку бокала... через ножку бокала можно смотреть бесконечно... можно смотреть, как Прохор ест, спит, как Прохор опять ест... на это можно смотреть бесконечно…

- Дим, ты не заболел? – Согдиана казалась действительно озабоченной моим здоровьем. Определенно, она всё принимает слишком близко к сердцу.

- Если меня выгонят, тогда я точно заболею.

- Ну уж нет, выгонят меня. Я вот, между прочим, сейчас не ем и не сплю, так что заявления Колдуна голословны… Кстати, отличный рекламный слоган: «Колдун – голый, словно… словно что?»

- Словно Давид, - подала голос Кнопка.

- Какие пошлые намеки. Колдун у нас, между прочим, чистокровный белорус, так что не надо…

- Словно Супермен, - это Мила.

- Ну, это слишком сильно сказано, он зазнается…О! Я придумал! «Колдун - голый, словно Буратино». Как тебе, Дим?

- Буратино не был голым. Ему Папа Карло сшил одежду из своей куртки.

- Ну всё, всё, задавил интеллектом, можешь уже успокоиться…

- А я спокоен.

- Ты-то спокоен?

- Я спокоен как дерево.

- Сам сравнивает себя с деревом – и сам обижается на Буратино, вы посмотрите на него…

- Прохор, откуда у тебя берется столько слов? Ты же ни на минуту рот не закрываешь!

- На себя посмотри! Сам несешь все время какую-то чушь, а когда я её комментирую, злишься.

- Я не злюсь.

- Мальчики, мы вам не мешаем?

- Да нет, ничего… Ну всё, Прохор, пошли бегать. Пошли бегать, ты, лось!

- Ну нет, я не могу так сразу… Мне надо сходить носки одеть, кроссовки…

- А что вам еще принести, барин?

- Ты лучше себе майку принеси. А то ходит тут голый по пояс, провоцирует у девчонок неприличные мысли… Кстати, ученые посчитали, что женщины думают о сексе 215 раз в сутки, в два раза больше, чем мужчины.

- Ничего мы такого не думаем… – это Кнопка.

- То есть, надо понимать это следующим образом: если мы думаем о сексе с Колдуном 215 раз в день, то Прохор – всего сто пять. С половиной, – хмыкнула Мила.

- Но-но, полегче. Я на такие шутки и обидеться могу, - насупился Прохор. - Это уже становится не смешно.

- Да ладно, чего ты их слушаешь. Пошли бегать.

- Ну пошли уже наконец…

***

- Знаешь, Прохор, у меня есть идея.

- Ммм…какая?

- Опять ты что-то жуешь!

- Очень интересная, конечно, мысль, но не новая, к сожалению…

- Да нет, я не про то. Завтра ведь пятница...

- Спасибо, что напомнил. А то я чуть не забыл.

- И завтра кто-то из нас явно вылетит.

- Ты так проницателен, ё-моё, Колдун! У вас в Беларуси все такие?

- Заткнись, не трогай мою родину своими грязными лапами. Я хотел предложить вот что: давай на сегодня сдвинем кровати, чтобы последний раз поболтать. У нас вон третья, свободная, есть, её тоже задействуем. А то завтра перед концертом все будут как бешеные носиться… так что сегодня – последний раз. Может, и не увидимся больше.

- Слушай, Дим, а никому эта идея не покажется предосудительной? – улыбка на шаляпинском лице стремительно расползалась к ушам.

- А что такого? К нам и так уже не ахти как относятся, так что нам терять нечего…

…Хотя, конечно, когда мы двигали кровати, я сам усомнился в своих словах. Слишком уж подозрительно Рома и Сеня на нас косились. Я улыбнулся и сказал:

- Мы тут решили улучшить условия проживания.

- Расширить жилплощадь, - вставил Прохор. – Но мы вам не помешаем.

- Да уж надеюсь, - хмыкнул Рома.

***

Ночью у нас в спальне очень темно – окон-то нет. Поэтому я начал различать смутные контуры лица Шаляпина только когда глаза немного привыкли к темноте. Мы лежали рядом и трепались о какой-то ерунде. Я старался ни словом, ни интонацией не выдать, что постоянно помню о том, что завтра кого-то из нас здесь уже не будет. А Прохор, кажется, вообще забыл об этом (хотя с ним никогда не знаешь) – болтал без умолку, рассказывал про то, как ездил в Париж с ансамблем русской песни и теперь всем рассказывает, что «в разные периоды своей жизни жил в Москве, Волгограде и Париже».

- Хотя жил я там неделю и в такой дыре, что не приведи Господи! Я бы, наверное, в Бангладеше и то лучше устроился…

- А что, тебя уже приглашают на гастроли в Бангладеш? Там ты пройдешь на ура, это точно. Примут там тебя хлебом-солью…

- Скорее бананами и кукурузными лепешками.

- А ты уверен, что в Бангладеше есть бананы?

- Я вообще не уверен, где это.

- Ничего, в аэропорту спросишь. Типа «извините, Вы не подскажете, в какую примерно сторону я сейчас лечу…»

- «…и не проще ли мне сразу поменять билет?» Куда-нибудь на Майорку, например.

- Да кто тебя пустит на Майорку, с такой-то рожей.

- Но-но, я попрошу не трогать моё королевское лицо.

- Размечтался! Я и не трогаю. Говорю по чисто визуальным показателям.

- Да ты меня в темноте вообще не видишь!

- Ничего, зато помню хорошо.

После этой фразы мы оба надолго замолчали. Потом я сконфуженно пробормотал:

- Ну мы же увидимся ещё…

- Ну да, в любом случае встретимся на страницах журналов, - Прохор был язвителен, как всегда. - Ты же не думаешь, что я сейчас растаю и скажу, что буду по тебе скучать, что без тебя мне нечего будет делать в Звездном Доме, да и на воле тоже, что я рад, что всё так вышло и мы хоть как-то стали общаться…

- Отлично, - прервал я его. - А теперь повтори всё то же самое, только не таким ёрничающим голосом. Это же правда, в конце концов.

Прохор на миг оторопел, потом, прищурившись, протянул:

- Ну ты на-аглый, Колдун. Много о себе возомнил.

- Да уж кто бы говорил.

- Так я скажу тебе вот что: звезде никогда не скучно одной. Ей достаточно собственного сияния. Всё остальное – просто приятное дополнение.

- Да пошел ты, Шаляпин! – возмутился я и отвернулся, подумав, что эта фраза слишком уж часто венчает наши разговоры и что скорее всего Шаляпин воспринимает её как признание собственного превосходства.

И когда я уже засыпал, мне в голову пришла смутная, неоформленная мысль:

Он сказал – «приятное дополнение»?

***

Последнюю звездочку Зара, помучившись, отдала Дэну.

Ну вот и всё. Я знал, что так и будет. Мы оба знали. И даже то, что зрители спасли меня, не прибавило хорошего настроения. Я сидел и смотрел то на притихший зал, то на Шаляпина, который, гордо вскинув голову, прощался со зрителями, всем своим видом показывая: «Вы думали, я буду рыдать? Не дождетесь. Подумаешь – Фабрика! Больно надо… Да меня ждет весь мир!»

И никто не знал, что он при этом думал и как себя чувствовал. Я бы очень хотел это узнать. Хотя бы даже просто из спортивного интереса. Хотя бы ради того, чтобы один раз сказать себе: «Я понял Прохора Шаляпина».

Прохор церемонно раскланялся, сверкая улыбкой. И я понял, что без него Звездный Дом опустеет. Все-таки он был веселым парнем. И все-таки мы худо-бедно подружились.

…Когда Дробыш поднялся со своего места, я даже внимания не обратил: скажет сейчас какое-нибудь напутственное слово на прощание, типа как нам будет тебя не хватать, дорогой товарищ…

И всё, что он говорил, доходило до меня с каким-то опозданием, словно мозг просто отказывался это принимать. Я понял только одно, главное: Прохор остается… Черт возьми, он остается! Остается!

Я сорвался со своего места, в три прыжка оказался рядом с Шаляпиным и бросился ему на шею. Не знаю, что на меня нашло. Я сам от себя не ожидал, что буду так рад. Просто как-то…навалилось всё, понимаете?

Игра не закончена. Игра продолжается.

И сам Дробыш, Виктор Яковлевич, объявил новый раунд открытым.

Глава 5. Happy birthday

Сегодня мне исполнился 21 год.

- Теперь, - сказал Прохор, разбудив меня утром (как он ухитрился в кои веки проснуться раньше меня, до сих пор остается загадкой), - ты имеешь официальное право жениться, пить, курить и неприлично выражаться в общественных местах. Не знаю, стоит ли это счастье того – но, тем не менее, поздравляю.

- Спасибо, - буркнул я, даже не успев толком проснуться. – Это самое трогательное, нежное и поэтичное поздравление, которое я когда-либо слышал.

- Я знал, что ты оценишь, - расплылся в улыбке Прохор. – Теперь можешь досыпать.

- Ну уж нет, я встану. Небось, пора уже.

- Сомневаюсь. Сейчас пять часов утра.

Я задохнулся от возмущения:

- Тогда какого хрена вообще ты меня разбудил?

- А такого, что только раз в жизни бывает 21 год, это я по себе знаю. Вставай, пошли.

- Куда?

- Увидишь. Хочу тебе кое-что показать.

- Надеюсь, это не что-то неприличное?

- Ага, щас. Размечтался. Давай только тихо, а то бойзбэнд проснется и нам по шее накостыляет.

***

Через пять минут я, стараясь тихо ступать по полу босыми ногами, вышел в зал. Там на диване уже сидел Прохор, в оранжево-белых шортах и такой же майке, растрепанный, но бодрый и чрезвычайно довольный собой.

- Значит так, Колдун, - начал он. – По случаю этой знаменательной даты я решил сделать тебе воистину королевский подарок. Это… - он выдержал эффектную паузу, - мой диск с автографом. Когда-нибудь он станет самой ценной частью твоего имущества, уж поверь мне.

Тут он на самом деле вынул из-под диванной подушки диск и торжественно вручил его мне.

- Это ТАК мило с твоей стороны, просто не знаю, что и сказать, - в тон ему ответил я.

Он сделал неопределенный жест рукой.

- Не стоит благодарности.

Я повертел диск в руках и сел на диван, положив его рядом с собой.

- Ну, какие планы на сегодняшний день? – поинтересовался Шаляпин.

- Судя по тому, что ты разбудил меня ни свет ни заря непонятно зачем, у тебя-то как раз планы были.

- Нууу… План был вообще-то один. Сидеть и трепаться. И вот еще что: ради твоего дня рождения я готов исполнить любое твое желание.

- Любое?

- Любое, - подтвердил Прохор, не сводя с меня хитрых и насмешливых глаз.

Несколько секунд я думал, потом меня осенило:

- Придумал. Мы сейчас пойдем обратно в спальню, ты заберешься к Роме под кровать и начнешь её раскачивать, пока он не проснется. А когда он это сделает, ты выскочишь из-под кровати и с криком: «Рома, дорогой, прости меня за все обиды, что я нанес тебе и твоим товарищам, давай будем друзьями!» - бросишься на него. После чего ты полетишь на пол, а я буду долго смеяться, - и я, невинно хлопая ресницами, уставился на Прохора.

- Только такой придурок, как ты, мог такое придумать, - хмыкнул он, прищурившись. - Но раз я обещал и раз уж тебя это повеселит…

Он встал и направился к двери. Я посмотрел ему вслед, а потом, осененный внезапной идеей, крикнул:

- Прохор! Вернись!

Он обернулся.

- Сядь обратно. Я передумал. Мне пришло в голову другое желание.

Он сел и уставился на меня. Я вдруг подумал о том, что, в отличие от большинства высоких, Прохор никогда не сутулится. Всегда держится прямо и гордо… «Король и шут в одном лице», - усмехнулся я про себя. И наконец заговорил:

- У меня такое желание: ты мне ответишь на один вопрос. Ответишь правду.

- Я тебя слушаю, - Прохор продолжал улыбаться.

- Ты когда-нибудь… только ты не обижайся…ты когда-нибудь вступал в отношения с кем-то из продюсеров… или не продюсеров… мужского пола… ну ты меня понял…

И даже не закончив говорить, я уже понял: не стоило спрашивать. Улыбка сползла с лица Прохора, как будто её смыли. Я уже замолчал, а он продолжал смотреть на меня тяжелым, ничего не выражающим взглядом. Наконец, с трудом разлепив пересохшие губы, хрипло спросил:

- И ты тоже… любопытно, да? Забавно? Посмеяться захотелось? – он говорил каким-то не своим голосом, словно ему вдруг стало трудно произносить слова.

- Да я ничего такого не имел в виду… просто… хотел знать… но если не хочешь – не говори, - я равнодушно пожал плечами, стараясь скрыть то, что я испугался такой реакции. Кажется, мне это удалось.

Прохор прищурился, глаза у него сузились, как у кошки, и медленно проговорил:

- Нет, отчего же… Если это как раз то, что тебя интересует…

- Да нет же…

- Не надо. Я вполне понимаю твое любопытство. Я отвечу. Но не сейчас и не здесь. Завтра, в пансионате, без камер.

Он хотел еще что-то прибавить, но передумал и замолчал, опустив голову. Мне вдруг стало его жалко, но показать этого я не хотел. Если он со мной неискренен, то и я буду неискренен - это правило я создал для себя еще месяц назад, сразу после нашего знакомства. Хотя, предательски шевельнулся во мне внутренний голос, с чего я взял, что он не бывает искренним? Вот сейчас, например… Да нет, он же Прохор Шаляпин. Все эмоции просчитаны, все реакции продуманы. И я всё равно не поверю, что его можно застать врасплох.

- Ладно, завтра - так завтра.

Я рассмеялся и хлопнул Прохора по руке. И против воли вздрогнул.

Рука у него была холодная, как лед.

Ох, Прохор-Прохор… Зря я начал этот разговор…

Тут он поднял голову и, насмешливо посмотрев на меня, начал нести какую-то ахинею про то, как он справлял свой двадцать первый день рождения в лесу, с шашлыком, друзьями и очаровательными девушками. Я успокоился. «Показалось. Мне всё просто показалось. Невозможно обидеть его такой ерундой, он на такую удочку не поведется. Наврет завтра какой-нибудь пошлой фигни с три короба. Не о чем волноваться». Волноваться я вообще по жизни не люблю.

Еще два часа, до официальной побудки, мы, как всегда, трепались о всякой фигне. Ну не умеем мы по-другому отдыхать.

- Слушай, вот как думаешь: если бы тебе надо было всем фабрикантам поменять имидж, то кому бы ты какой сделал?

- На тебя, Колдун, я бы надел косоворотку и перекрасил бы в блондина.

- Может, еще и баян в руки?

- Не, лучше балалайку.

- И петь народные песни? Нет уж, увольте.

- Нишу народных песен уже занял я. А ты бы пел частушки. Матерные.

Прохор неожиданно захохотал, и, сгибаясь пополам, простонал:

- Я представил тебя на сцене… ой, не могу… косоворотка, балалайка, волосы белые, глазищи невинные… и поет… матерные частушки… это гениально!

Я не выдержал и тоже захохотал.

Так нас и застал вышедший из комнаты заспанный Рома. Он глянул на нас и, пробормотав что-то вроде «Ни свет ни заря, а эти кони уже ржут», пошел в ванную.

***

В честь моего дня рождения мы соорудили маленькое застолье, нам даже торжественно выдали бутылку вина.

Был уже вечер, в зале было тепло и как-то неожиданно по-домашнему уютно. Мы все что-то жевали, смеялись, говорили тосты, все меня поздравляли… и мне было так хорошо, так… правильно. Как в детстве. Как в школе. Я растроганно подумал, что все-таки наша Фабрика – самая лучшая, самая человечная. Я смотрел на лица моих товарищей, коллег, соперников. Вот раскрасневшийся от вина Сеня, глаза блестят – он же совсем еще ребенок, и как его мама сюда отпустила. Вот Кнопка, глупенькая и милая, вечно молчащая и, кажется, ничего не понимающая в этой жизни. Вот Дэн, целеустремленный, злой и умный, пишущий прекрасные песни и читающий прекрасные книги – и при этом способный на любую подлость. Вот Зара, добрая, хорошая, настоящая женщина, всегда заботящаяся обо всех, как мать. Вот Рома, замечательный парень, добрый рокер из хорошей семьи. Вот Саша, красивая и смешливая, без царя в голове – но при этом прекрасно знающая, что ей нужно. Вот Прохор, веселый, ироничный и непонятный, всех видящий насквозь. Настоящий артист, настоящий стратег… или, наоборот, ненастоящий? Абсолютная фальшивка во всем? Так, что-то я запутался.

Внезапно меня пронзило чувство какой-то острой жизненной несправедливости. Все они такие хорошие. Ну почему же меня так тянет к этому Прохору? Ведь он же обычный, обычный – так зачем же я всё пытаюсь разгадать его, увидеть что-то кроме беззаботного пофигизма в его глазах? Почему мне так хочется с ним дружить, что за чертовщина… Такие чудесные люди вокруг, а я на него время трачу. Как там говорил Фамусов Софье… «Чем он тебя прельстил, сама ж его безумным называла…»

Вот уж действительно любовь зла.

Это я, конечно, про Софью, не про себя. Но дружба тоже зла.

А в нашем случае дружба выходит и вообще какая-то странная, словно больная, заранее обреченная на поражение… Так, зачем я столько выпил? Да ведь вроде и не пил особо…

Я отмахнулся от своих обычных дурацких мыслей и снова стал наслаждаться праздником. В конце концов, только раз в жизни бывает 21 год, как сказал… о, нет. Я не буду о нем думать. Всё, хватит, хватит… Сам себя накручиваю.

…Веселье не утихало ни на минуту, в основном благодаря Прохору и Дэну, которые, видимо, решили на сегодня перенести свою вражду за стол и пытались перещеголять друг друга в остроумии и витиеватости тостов. Девушки смеялись, Рома с Сеней одобрительно гудели, и я вдруг вспомнил, как праздновали мое восемнадцатилетие. Тогда у нас дома собрались и все мои родственники, и все мои друзья, все галдели и веселились – но в то же время это был семейный праздник, и было уютно и спокойно на душе. Так же, как сейчас.

Свои мысли я преобразовал в прочувствованный тост:

- Вы на данном этапе моя семья. И я очень рад, что в этих стенах родился такой вот маленький шоу-бизнес с человеческим лицом. За это и выпьем!

В тот вечер, 11 мая, я был, наверное, счастлив.

Если бы я только знал, как всё изменится прямо с завтрашнего дня.

Если бы я знал, что это был последний мой счастливый и спокойный вечер на много месяцев вперед.

Если бы я знал, чем обернутся мои последующие действия.

Если бы я знал… я всё равно сделал бы так же.

***

Наконец все отправились спать. Я уже не мог думать ни о чем конкретном и, ощущая во всем теле приятную усталость, улегся и собрался немедленно заснуть. Но что-то мешало. То ли лежать было неудобно, то ли что… Я крутился с боку на бок, пока, наконец, не понял причину своего беспокойства: подушка была подозрительно жесткой и как-то странно упиралась мне в голову. Запустил под неё руку, намереваясь устроиться поудобнее… и вдруг понял, что под ней что-то лежит. Я разозлился и с мыслью «Сейчас посмотрим, что за хрень мешает мне спать» вытянул из-под подушки плоскую коробку. Открыл – и замер.

Там лежала книга. Детская. С каким-то забавным человечком на обложке. И с названием: «Приключения маленького колдуна». А на книжке лежала записка, написанная неровным, размашистым почерком:

«Откопал в книжном. Почитай на досуге, расширь образование. Вместо картинок можешь вклеить свои фотки. А про диск – это была шутка. Я думаю, самым ценным в твоем доме будут ТВОИ диски. С днем рождения, Колдун!»

У меня как-то непривычно дрогнуло сердце, словно в груди маленькие холодные молоточки разом начали отстукивать каждый - свою мелодию. Это был самый необычный подарок, который мне сделали за всю мою жизнь: диск с автографом «звезды», спящей со мной в одной кровати, забавная детская книжка и «любое желание». Это было странно и удивительно, черт возьми.

Я осторожно подтянулся на локтях, поглядел на спящего Прохора. И в порыве какой-то внезапной нежности зарылся лицом в его волосы, прошептав:

- Спасибо тебе.

Он, не открывая глаз, с сонной улыбкой провел рукой по моему лицу, пробормотал «Всегда пожалуйста» и повернулся на другой бок. А я второй раз подумал, почему у него сегодня такие холодные руки. Может, заболел? Да ладно, утро вечера мудренее…

В тот вечер я заснул с какой-то идиотской улыбкой на лице.

Нет, все-таки лох – это определенно судьба. А счастливый лох – это судьба вообще незавидная.

***

- Ну так как, не забыл своё обещание? – чувствуя себя сволочью, но в то же время загибаясь от любопытства, спросил я.

- Какое обещание? – пожал плечами Прохор.

Мы сидели рядом на скамейке в сквере пансионата «Дружба», традиционного нашего места пребывания по воскресеньям.

- Да брось, ты прекрасно помнишь.

Прохор зябко закутался в куртку и посмотрел на качающиеся от ветра деревья. Даже серое небо с быстро бегущими тучами не могло приглушить ярко-зеленый, свежий цвет молодой листвы. В воздухе витал ясный, тонкий запах весны.

Прохор медленно повернулся ко мне и с развязной улыбкой протянул:

- А, ты ведь хотел узнать, трахался ли я когда-нибудь с мужиками? Изволь, я отвечу. Ответ – да.

Он, вскинув голову, смотрел на меня, как затравленный зверёк, ждал, что я скажу. Ветер трепал его волосы и бросал чёлку ему в лицо. А я не знал, что сказать. Что тут скажешь-то? Поэтому я молчал. Он, не дождавшись ответа, продолжил:

- Хочется подробностей? Ладно. Первый раз это случилось три года назад. Я тогда только начинал работать в клубах, всё пытался пробиться, с дурацкой мечтой стать великим артистом. Учился, подрабатывал, использовал любую возможность доказать всем, что я самородок. Хотя даже сам в это не слишком верил. И тут в каком-то клубе после выступления ко мне подошел Айзеншпис. Сам Айзеншпис, представляешь? И очень недвусмысленно объяснил мне, что я красивый мальчик как раз в его вкусе, а он, соответственно, известный продюсер. Выводы делай типа сам. Я с негодованием отказал ему, но визитку взял…

Он замолчал, по-прежнему не сводя в меня глаз. Я выдохнул и тихо спросил:

- А дальше что было?

Он рассмеялся – зло, язвительно, с вызовом:

- Что, всё еще интересно? Я взял у него визитку, но так и не позвонил. Всё смотрел на неё вечерами и говорил себе, что не продаюсь. А потом, недели через две, он опять ко мне подошел, предложил выпить и объяснил еще более популярно, что может обеспечить мне вполне успешную карьеру, что такие предложения делают только раз в жизни, что я буду потом жалеть и так далее. Не забывая всё это время подливать мне в бокал чего-то крепкого…текилы, кажется, не помню… так что в концу разговора я был изрядно пьян. И уже перестал сбрасывать его руку со своего колена. И уже почти не сопротивлялся, когда его охранники взяли меня под руки и потащили в номер. И когда он… - голос у Прохора задрожал, но не сломался. Он постарался взять себя в руки и продолжил уже спокойнее, так, словно речь шла не о нем: - И я почти не сопротивлялся. А потом и вовсе перестал. И на следующую ночь повторилось то же самое. И потом тоже… Каждое утро я себя ненавидел, хотел идти вены резать – да духу не хватало каждый раз. Все-таки даже в девятнадцать лет я был той еще сволочью… и дьявольски хотел жить. Я стал выступать в местах поприличнее, готовиться к записи альбома, поехал в Париж. Айзеншпис позабавлялся со мной еще пару месяцев, потом оставил в покое. Прошло много времени… А потом он появился опять и в ультимативной форме предложил «провести время» с одним его знакомым… это было даже еще противнее, не буду вдаваться в подробности… так вот, этот знакомый оказался хорошим приятелем Дробыша… и попросил его поспособствовать мне с «Фабрикой». Такая вот история…

Он резко повернулся ко мне, схватил за плечи и выдохнул:

- А теперь скажи мне, что я шлюха. Скажи, ты ведь про это сейчас думаешь. Ну скажи мне, давай! Скажи! Скажи! Скажи! – выкрикнул он.

Я был в таком шоке, что язык не слушался. Поэтому я просто схватил его за плечи и притянул к себе. Он весь дрожал. Я думал, он сейчас разрыдается. Но он не разрыдался. Просто тупо, безразлично уперся лбом в мое плечо и глухо пробормотал:

- Я сам себя ненавижу.

Есть у меня такой недостаток – я не умею утешать людей. Это мне и мама всегда говорила. В этот момент мне было дико жаль Прохора – он мой друг, он хороший человек, несмотря ни на что, - но я, хоть убейте, не знал, как себя вести. И решив, что на его месте (слава Богу, что я не на его месте!) я бы, наверное, хотел побыть один, я встал и неловко сказал:

- Ладно, Прохор. Я… это… пойду… ты приходи, я буду в холле, наверное…

Он посмотрел на меня с таким горьким выражением глаз, что мне стало не по себе. Видимо, опять я выбрал неправильную модель поведения. Но было уже поздно.

- Иди, - тусклым, бесцветным голосом сказал он.

На крыльце я обернулся и увидел, что Прохор сидит, сгорбившись, уткнувшись головой в колени. Что-то шевельнулось во мне: подойти, обнять, утешить… Но голос разума трезво ответил: не маленький, справится. В конце концов, в своих неприятностях виноват только он сам.

Я зашел в здание.

Ветер захлопнул за мной дверь с оглушительным стуком.

*примеч. автора: ДР Колдуна в тексте перенесен с 11 июня на 11 мая. Так было нужно. :) Надеюсь, никого это не покоробит. :)

Глава 6. Защищаться очками

Никогда не разбивай сердце тебя любящего –
Так меня когда-то учили.
Мы в ответе за свое будущее,
Мы в ответе за тех, кого приручили.

Божественная красота нашего мира ослепляет,
Справедливо - со временем ветер горе уносит.
Кто хотел научиться летать – пусть летает!
Пусть получит то, что хочет, тот кто просит…

Дэн Петров, «Маленький принц».

Дождь всё-таки пошел. Деревья уныло и мерно поскрипывали за окном – хотя, может, этот тоскливый звук мне просто мерещился? Я, прижавшись носом к холодному стеклу, смотрел на мокрые ветки, вздрагивающие под дождем, – и не мог оторваться. После жизни в четырех стенах, после многомесячного любования на стены, потолки и диваны, - это было так удивительно: что-то неяркое, настоящее, не созданное человеком. Просто – настоящее.

Бежать отсюда, шепнул вдруг внутренний голос, драпать нафиг. Пока ты еще можешь. Пока не стало поздно. Пока еще ничего не случилось.

Что за глупость. Что может случиться в безопасном мирке из целлулоида, пластмассы и силикона? И ведь странный это должен быть мир – без Дробыша, без камер, без ярких фабричных цветов, без концертных огней, без зрителей и поклонников, без… без всего этого.

Мне вдруг стало страшно: если меня сейчас выбросят на улицу – я просто не буду знать, что делать. Я так привык к тому, что всё решают за меня. Я представил, как стою посреди пустой мокрой улицы, под дождем, который сейчас на безопасном расстоянии расползается по стеклу, - один, никому не нужный и неизвестный. Свободный, может быть... Да вот хочу ли я такой свободы?

Мне это нужно: работа, успех, стабильное будущее и яркие огни. Не хочу снова стать простыми белорусским парнем. Хочу, чтобы меня все любили. И никогда больше не чувствовать этого давящего, холодного одиночества и страха – такого, как сейчас. Я хочу, чтобы меня все любили. Хочу, чтобы… чтобы хоть кто-нибудь меня любил. А то так тоскливо, что выть хочется.

Я усмехнулся про себя: Колдун, хватит сопли разводить. Думаешь, у тебя есть поклонницы? Да если ты вдруг исчезнешь, они тебя забудут через две недели. Найдут себе другой объект для поклонения. Это же так просто. Что-то хорошее не упадет, как снег на голову. Надо много работать. Надо всего добиваться самому.

…Только, Господи, пожалуйста, пусть меня хоть кто-нибудь полюбит. Пусть я хоть кому-нибудь буду действительно нужен. Ведь, в сущности, это единственное, ради чего стоит жить…

Мысли окончательно запутывались. Я посидел так еще минут пять, ни о чем не думая, наслаждаясь странным чувством какой-то тоскливой, безнадежной надежды на то, что вот сейчас все станет ясно, я что-то пойму, кто-то подскажет мне решение вселенского масштаба… Ни фига. Ты мазохист, Колдун. Тебе нравится чувствовать себя несчастным и обиженным жизнью.

Всё, баста. Хватит. Пойду найду кого-нибудь, с кем можно поболтать.

«Какую же фигню человек способен пороть наедине с самим собой», - думал я, слезая с подоконника и стыдясь своего возвышенного порыва пятиминутной давности.

Фабрика – это круто. «Круто ты попал на TV, ты звезда…»

И давайте уже в конце концов поразим этот чёртов народ.

***

Первой, кого я обнаружил на своем пути по коридору, была Саша. Она, покачивая бедрами, шла из одного номера в другой. Я окликнул её и поинтересовался как можно более интимным тоном, куда она направляется.

- А тебе-то чего, Дим? – спросила она. – Хочешь меня куда-нибудь пригласить?

- Ну да, а что такого? - я невинно похлопал глазами. - Давай где-нибудь уединимся и предадимся страстным лобзаниям.

- Иди вон своего Шаляпина лобзай. Где он, кстати?

А действительно, где? На улице ливень, не сидит же он до сих пор на скамейке? В номер он не приходил, я же только что оттуда. Куда он мог запропаститься?

Ну да черт с ним.

- А я откуда знаю, - я пожал плечами. – В няньки не нанимался.

- Ууу, да вы никак поссорились? – Гуркова, улыбаясь, посмотрела на меня снизу вверх.

- С чего ты взяла? – искренне удивился я.

- Да ты чего, я ж тебя последние полтора месяца вообще без него почти не видела. А тут – «не нянька»…

Однако. Неужели я действительно полтора месяца от него не отлипал? Неужели это было действительно так заметно? О, ч-чёрт.

- Слушай, Саш, да что мы всё про Шаляпина. Ты скажи лучше, куда направляешься. Может, я присоединюсь.

- Я к бойзбэнду. Они меня приглашали на сто грамм чая. Хочешь – пойдем вместе, если ты, конечно, не боишься.

- Кто, я? А чего мне бояться? Пойдем.

Всё, пора начинать нормальную жизнь. Катись ко всем чертям, Прохор Шаляпин.

***

Когда я вслед за Сашей вошел в номер к ребятам, все замолчали. Уставились на меня, как на привидение. Я разозлился.

- Приветец! – мой голос прозвучал на удивление бодро. – Не выгоните?

Первым опомнился Сеня.

- Да не, не выгоним. Ты один?

Я прекрасно понял, о чем (а вернее, о ком) он спрашивает, но, расплывшись в улыбке, прикинулся дурачком:

- Нет, я с Сашей, как видишь.

Рома уставился на меня ревнивым взором. Главное – не перегибать палку. И побыстрее втереться в доверие к бойзбэндовцам. Я ведь с ними собрался провести остаток своей фабричной жизни.

Уже почти час все о чем-то говорили, предлагали тосты (пили по чуть-чуть, чтобы без последствий). Откуда у них выпивка, я так и не понял. А спросить постеснялся.

За окнами по-прежнему барабанил дождь. В комнате у ребят был жуткий бардак, лампа светило тускло и уютно, и я расслабился. Пусть с ними скучновато - зато спокойно. Всё под контролем, знаешь, чего ожидать. Я устал всё время кого-то разгадывать. С этим покончено.

Рома рассказывал, как он был в Англии, - кажется, какой-то смешной случай, я не понял. Потом Саша что-то начала рассуждать про следующую номинацию, кого выгонят. А потом Дэн повернулся ко мне и спросил:

- Ну что, Колдун, вернулся к истинным ценностям?

Я опять сделал вид, что не понял.

- В каком смысле?

- Отвязался от этого придурка, вот в каком. Молодец, - он хлопнул меня по плечу. - Я знал, что это случится. Давайте за это выпьем!

- Да уж скорее он от меня отвязался, - пробормотал я.

- Ну вот и славно, - поднял бокал Рома. - А то на тебя последнее время вообще без слез не взглянешь.

Остальные промолчали.

Мы продолжали болтать, и постепенно неприятное чувство, вызванное словами Дэна про «отвязался от этого придурка» сошло на нет. С прошлым надо расставаться быстро, в конце концов. И я уже начал участвовать в разговоре и смеяться вместе с остальными, когда звук открывающейся двери заставил всех повернуться.

На пороге стоял Прохор. Промокший насквозь, с прилипшими ко лбу мокрыми волосами. Он стоял в дверях и растерянно глядел на меня. А я так и замер с бокалом в руке и с дурацкой улыбкой на лице.

Прохор опомнился первый и холодно проговорил:

- Дай мне, пожалуйста, ключ.

В комнате стало очень тихо. Все молчали, во все глаза уставившись на нас. Я молчал.

- Ключ. Пожалуйста. Дай сюда, - тихо и четко сказал Шаляпин, отводя глаза.

Я хотел было вручить ему ключ от нашей комнаты и закончить на этом разговор. Даже представил, как я это делаю. Но какая-то смутная мысль меня остановила. Что-то было не так. Да и хрен с ним. Пусть идет, ему же надо переодеться… так, стоп, вот оно: а почему он такой мокрый, как будто он…

Пораженный своей догадкой, я медленно перевел взгляд за окно, где все еще лил дождь, и обратно на Прохора.

- Ты что, всё это время был… там?

Я кивнул за окно. Нет, невозможно. Ведь прошло больше двух часов, он же не стал бы…

- Ключ дай, - фразы Прохора становились всё короче.

- Но ты же не мог…

- Немедленно прекрати меня унижать, - отчеканил Прохор с такой злостью, какой я от него ни разу не слышал. - Ключ.

Он протянул руку. Ну это уж слишком. Не сволочь же я все-таки…

- Извините, - пробормотал я, перелезая через бойзбэндовцев. Выскочил в коридор и захлопнул дверь.

Мы остались одни в полутемном коридоре. Прохор стоял рядом со мной, смотрел на меня из-под полуопущенных ресниц с каким-то устало-брезгливым выражением глаз. Мне стало не по себе.

- Прохор, послушай, я…

- Мне еще раз повторить про ключ? Ты хоть это можешь сделать?! - он еле шевелил замерзшими, посиневшими губами.

Я молча протянул ему ключ. Он схватил его холодной мокрой рукой и медленно пошел по коридору. Я смотрел, как он открывает дверь. Вот он зашел, повернул выключатель, из-под двери потянулась тонкая полоска света…

Так мерзко, я, кажется, еще никогда себя не чувствовал. Как сомнамбула, я повернулся обратно в номер бойзбэнда. И даже не донес ногу до пола. Понял вдруг: да, я простой белорусский парень. Никакая не звезда. И сейчас мне надо сделать простой человеческий выбор. Очень, очень простой. И уже насовсем. Что ж за день сегодня…

Есть два пути. Либо пойти в комнату к ребятам, сделать вид, что ничего не произошло, отшутиться, разрядить обстановку. Либо не пойти. И тогда уже окончательно быть против всех, плыть против течения… Да нах.. мне это надо?!

Я уже подошел к двери двенадцатого номера, занимаемого бойзбэндом, когда в голову пришла новая мысль. Пойду сейчас, возьму еще Кнопку – и вернусь сюда. Посидим, повеселимся всемером – красивые, молодые, успешные и правильные. Настоящая великолепная семерка.

И тут меня как током ударило. Я всё вспомнил. Значит, великолепная семерка, да? Еще одна? «Ты мне друг, но они круче»? …Нет ничего на свете хуже предательства… …Поступай с другими так, как хотел бы, чтоб поступали с тобой… Не хочу продолжать череду старых предательств. Не могу. Я выбрал, и пусть мне будет хуже.

Я резко развернулся и пошел к себе в номер. К нам в номер.

***

Там было темно. Прохор спал. Или делал вид, что спал. Я разделся, залез под одеяло и посмотрел на Шаляпина – лежит, с головой укрывшись одеялом. Мне стало стыдно.

Когда он сегодня рассказал мне свою историю, я был просто шокирован. Не знал, что делать. Я не привык к тому, что люди, рядом с которыми я нахожусь, могут обладать ТАКИМИ воспоминаниями. Это было слишком. В какой-то момент я почувствовал острую неприязнь к Прохору, к его жизни, даже к его песням. Значит, вот, оказывается, как он достиг успехов. Значит, все эти грязные слухи – правда…

Но теперь, лежа в своей кровати и щурясь в мягкую, весеннюю полутьму за окном, я понял: не все так просто. Нельзя так вот сразу судить человека. И если бы я сегодня поддался искушению перейти на сторону бойзбэнда – я бы чувствовал себя потом полной сволочью. И это было бы чистая правда.

Прохор заворочался и глухо закашлял. Вот ведь придурок – просидел неизвестно сколько под проливным дождем. Эх, Шаляпин-Шаляпин… Игра продолжается, а? Теперь я тебя не брошу на растерзание бойзбэнду. Не имею морального права, усмехнулся я про себя. Потому что меня однажды вот так уже бросали. И после этого я перестал верить в дружбу. Но теперь, видимо, придется поверить снова.

***

Мы подъезжали к Москве. Было еще очень рано, часов шесть – надо было успеть в Звездный Дом, пока не проснулись зрители онлайна.

Прохор в тёмных очках сидел рядом со мной. И при этом со мной не разговаривал. Что ж, я вполне мог его понять – с его точки зрения моё вчерашнее поведение было не просто тупым, но еще и подлым. Он мне, можно сказать, душу излил, а мог ведь соврать любую ерунду, вполне мог, а я встал и ушел. Он и сидя под дождем наверняка надеялся, что я приду за ним. А я не пришел. И потом он меня нашел выпивающим в веселой компании бойзбэнда. Да уж, есть отчего надеть темные очки.

Я и сам не понимал, почему накануне повел себя именно так. Видимо, это на меня так подействовали новости о темном шаляпинском прошлом. Типа защитная реакция.

Хотя чего теперь оправдываться? Во всем этом только моя вина.

- Прохор, послушай, - уже в который раз начал я. Хотелось разрешить конфликт до приезда в ЗД – неохота выяснять отношения перед камерами. - Я понимаю, что я тебя обидел вчера. Мне и правда жаль.

Он даже головы не повернул. Я начал повторять всё то же по новому кругу: не знал, что еще сказать. И тут наконец Прохор все-таки заговорил.

- Колдун, отстань от меня, пожалуйста. Очень тебя прошу. Оставь меня в покое. Поверь – мне так будет гораздо спокойнее.

Это были его первые слова за сегодняшнее утро. И меня поразил его тон: никакой злобы, только усталость и равнодушие. Попытка отмахнуться от меня, как от насекомого. Уж лучше бы он орал, честное слово.

Так мы и молчали до самого Звездного Дома. А там всем сразу нашлось дело: Рома сел за комп, Саша с Сеней и Зарой пошли готовить еду, Дэн взялся за книжку, Согдиана с Кнопкой пошли к себе в спальню, Прохор лёг лицом к стене и опять притворился спящим. Только я не знал, чем себя занять. Тем более что ББ после вчерашнего тоже со мной особо не разговаривали. Их я тоже мог понять, вот ведь зараза. Я вчера ухитрился обидеть вообще всех. И еще одно я понимал ясно: пока Прохор меня не простит, я себя спокойным чувствовать не буду. Поэтому я везде за ним таскался и пытался вызвать на разговор.

Через полдня стало ясно, что разговаривать со мной он действительно не хочет.

«Надо срочно что-то делать», - думал я, лежа на диване. Прохор ушел в душ - видимо, просто не знал, куда уже от меня деваться. И тут мне в голову пришла совершенно дикая идея. Настолько дикая, что я сам обалдел: откуда у меня вообще такие мысли?

Хотя… даже у сумасшедших есть своя логика. Застать врага врасплох – это уже половина победы. И я, сам поражаясь тому, что делаю, вскочил с дивана и направился в душ.

***

Зайдя в душевую, я услышал за одной из дверей шум воды. Ага, вон он где. Сейчас он меня точно убьет. Я что-то когда-то говорил про то, что схожу с ума? По сравнению с тем, что я чувствовал в этот момент, всё предыдущее сумасшествие было детским лепетом. Я подошел к двери и дернул её на себя.

Прохор стоял под душем, закрыв глаза. На шум он повернулся и уставился на меня с таким непередаваемым выражением лица, что ради одного этого стоило ввязаться в авантюру. Я, не отводя глаз от его лица, шагнул в кабинку, закрыл за собой дверь и, не давая Шаляпину опомниться, прижал его к стене. Он так обалдел, что даже не отреагировал. А у меня тоже как будто язык прилип к нёбу. Я, в мокрой майке и джинсах, держал голого Прохора за плечи, изо всех сил прижимая к стене, и смотрел, как вода стекает по его бледному, но такому до боли знакомому лицу. Так вот мы смотрели друг на друга и молчали минуты две.

Картина идиотская, нечего сказать.

Первым заговорил Прохор.

- Дим, ты что, больной?

Я уже и сам не был уверен в ответе, честно сказать. Так что я просто еще сильнее прижал его к стене. Пусть только попробует сбежать, пока мы не поговорим.

А он и не пробовал.

- Ты зачем ко мне ввалился? (пауза) И нечего смотреть на меня такими отчаянными глазами. Меня уже достали твои шутки. А где, кстати, бойзбэнд? Почему с собой не позвал? Было бы веселее.

И вот тут наконец меня прорвало. Все слова, которых я не мог найти утром, пришли сами собой.

- Прости меня, пожалуйста, прости меня… Ты же знаешь: я никогда нарочно не стал бы тебя обижать. Просто я вчера… как с цепи сорвался, сам не знаю, что на меня нашло. Глупо получилось, я знаю, глупо и подло. Пожалуйста, прости меня, я такой кретин. Разозлился на тебя вчера, знаешь, ведь когда человек тебе рассказывает что-то такое, значит, он тебе доверяет, а это…слишком сложно, слишком трудно, я не привык. Такой у меня характер дурацкий, прости, я… Встретил вчера Сашку в коридоре и решил пойти с ней, назло… не знаю кому – себе, тебе... Решил, со зла, что не хочу тебя больше видеть. А потом увидел – и понял, что это было просто трусостью. И не пошел к ним больше. Я очень хочу с тобой дружить, понимаешь, я сам не знаю почему, не из-за того, что ты там… типа такой крутой, а просто… я никогда не встречал таких, как ты, с тобой всегда интересно. Ч-чёрт, я не знаю, не знаю. Прости меня… За всё, не только за вчерашнее, я и до этого глупо себя вел. Прости…

Слова закончились так же неожиданно, как и появились. И только закончив свою сбивчивую тираду, я понял, что вцепился в плечи Прохора так, что у него, наверное, останутся синяки. Я стоял, уткнувшись лицом в его щёку, ни о чем не думая. Я таких извинительных речей не выдавал за свою жизнь еще ни разу, так что мозг у меня, должно быть, просто перегрелся. Так что я просто стоял и ждал, что сделает Прохор.

Он сделал то, чего я ожидал меньше всего. Погладил меня по голове и, зарывшись пальцами в мои волосы, перебирал их – так осторожно, словно я был фарфоровой куклой. И я наконец поднял на него глаза.

Он улыбался.

- Ну как можно на тебя сердиться после такого эффектного вторжения в душ? А теперь выйди уже наконец – мне надо одеться, а тебе я советую поменять всё, что сейчас на тебе надето, на полотенце. Потому что если ты сейчас отсюда выйдешь в мокрых джинсах и майке и в таком виде, как утопленник, прошествуешь по комнатам Звездного Дома – зрители это точно не оставят незамеченным. Так что будь добр – сделай вид, что ты сюда мыться пришел. И прекрати уже на меня так смотреть. Это выводит из равновесия.

Глава 7. Что не хватает тебе

Времени нет и не будет,
Крикнешь – и я всё забуду,
Что б не случилось,
Ночь зажигает огни.

Ты не узнаешь, как меня зовут,
Я не скажу тебе,
Что не хватает, что так цепляет,
Я не скажу тебе «Не надо…»

Что не хватает тебе,
Что так цепляет,
Я не скажу тебе «Не надо»…

Тату «Что не хватает тебе»

- Я планирую в течение ближайшего года стать национальной легендой. Записать еще один диск. Вообще как хорошо живется таким, как я. Я уже звезда! Все мне завидуют. Я ухоженный, красивый русский мужчина, в полном расцвете сил, способный осчастливить любую девушку до конца жизни… нет, это слишком долго, я столько не выдержу… Но в любом случае: я, потом как-нибудь, женюсь на длинноногой умной блондинке модельной внешности, она мне родит детей… двоих, нет, троих!... И мы будем жить в огромном роскошном особняке на Рублевке…нет, в каком-нибудь менее раскрученном месте, которое благодаря моему присутствию станет суперпопулярным. И я…

Я поднял голову с дивана:

- Слушай, заканчивай уже этот сеанс показательного самоубеждения! Надоело. Неужели без этого нельзя?

- Нет, - церемонно ответил Прохор, с неподдельным интересом разглядывая собственную ногу. - Я же должен обеспечивать себе пиар.

- Больше всего меня в тебе раздражает эта вот маниловщина…

- А что это такое?

-… И вопиющая безграмотность. Почитай «Мертвые души», Гоголь тебе всё объяснит.

- Зачем мне это старьё? Я должен смотреть в светлое будущее!

- Ах, вот как, - мстительно хмыкнул я. - А где же уважение к русской культуре?

Прохор глянул на меня, потом на потолок, потом взял кружку и поднялся с дивана.

- Ладно, пойду чего-нибудь поем, а то разговоры с тобой меня истощают. Тебе чего-нибудь принести?

- Не, я чай уже пил. Я ж не могу, как некоторые, всё время есть…

И через две минуты я уже слышал с кухни бодрый голос Прохора:

- Согдиана, Боже мой, как я рад тебя видеть. Ты прекрасно выглядишь. Ну, как всё прошло на студии? Уверен, в пятницу мы услышим нечто совершенно необыкновенное. Такая девушка, такой голос, мама мия…

Послышался звонкий, серебристый смех Согдианы, веселый хохот Прохора и его слова:

- Милая моя, как я рад, что мы все здесь познакомились, ты не представляешь даже! Я уверен, что на этой номинации всё пройдет хорошо, бояться тебе нечего, я уверен, что тебя оставят… О, Вика, солнце! Присоединяйся к нам! Мы тут чаю решили попить, не возражаешь? Красавицы, садитесь, я за вами поухаживаю…

Да уж. Не скажу, чтобы новый Прохор мне так уж нравился. Старый новый Прохор.

Два дня назад меня поразило то, что я увидел его таким, каким никогда раньше не видел: серьезным, неуверенным, каким-то… уязвимым, что ли. А позавчера, после той сцены в душе, он начал себя вести так же, как раньше. Даже еще хуже. Он что, пытается этим компенсировать собственную слабость? Ну так нечего тут стыдиться. Все мы люди.

Хотя, может, ему так не кажется. Он же считает себя гораздо лучше всех других людей, вот в чем проблема.

Или делает вид, что считает? А на самом деле просто неуверен в себе? А иначе зачем он уже два дня только и говорит, что о своем «статусе»? Какой у него, нафиг, статус? Такой же, как мы. Нет, всё чего-то выпендривается, талдычит про то, какой он великосветский субъект, про то, какой у него прадед (я понял, что начинаю тихо ненавидеть великого Федора Шаляпина), про то, какие у него шмотки и так далее. Отчаянно заигрывает со всеми девчонками: с Кнопкой, с Согдианой, даже с Сашей. И делает вид, что я – просто его случайный знакомый, не хуже и не лучше всех остальных. Просто еще один фабрикант, всего делов-то. Типа «Ах, Колдун? Да, есть тут у нас один такой».

Сволочь. Гад. Шаляпин. Тварь этакая. Он знал, как меня взбесить. Знал, что его звездные закидоны раздражают меня невероятно.

А я-то уже подумал, что он может быть нормальным. Выяснилось, что это была ошибка. Я окончательно запутался. В который раз уже.

В этот момент в комнату ввалился Шаляпин в обнимку с Кнопкой и Согдианой. Скаля зубы, он впаривал им что-то про то, что трусы покупает исключительно в Париже. Девчонки смущенно смеялись. Ну тут уж я в долгу не остался.

- Да не слушайте вы его! Он и был-то в Париже один раз, сам говорил. Всё он вам врет, не верьте…

Шаляпин плюхнулся на диван и проговорил:

- Это была метафора. Я имел в виду то, что мои трусы самого высокого качества. А ты, видимо, хочешь в этом удостовериться, а, Колдун?

Он продолжал смотреть на меня, поджав губы и приподняв брови.

- А иначе с чего бы ты третьего дня приперся ко мне в душ? А, я понял: ты скорее хотел посмотреть на меня без трусов…

Он заржал, поглядывая на девчонок, те захихикали.

Я задохнулся от обиды. История в душе была нашим секретом. Так я, во всяком случае, думал. И ведь он прекрасно знал, зачем я тогда приходил: извиниться! И он понял меня, так зачем же сейчас так плоско, так глупо шутить?!

Я хотел встать с дивана и уйти. Но он, видимо только этого и ждал, так что я решил не доставлять ему такого удовольствия. Уставился в потолок, напевая себе под нос свою пятничную песню:

«…Я однажды проснусь, а вокруг мир другой:
Светел, чист, бесконечно прекрасен,
И на троне высоком царица Любовь,
А на меньшее я не согласен…»

Прохор покосился на меня с тем выражением лица, которое я в нем ненавидел: приоткрыв рот и как-то капризно изогнув нижнюю губу, словно пухлый обиженный карапуз. И продолжил болтать с девчонками. А я запел громче:

«Верит в глупые сны до сих пор детвора,
Жаль, но я к этим снам непричастен.
День настанет – и нам расставаться пора,
А на меньшее я не согласен…»

Мне вдруг стало весело. Этот парфюмированный пафосный Шаляпин, считающий себя, не иначе, прекрасным принцем, был даже прикольным. Если не принимать его всерьез, конечно. Так что я решил продолжать и сменил мотивчик:

«Ты, наверно, хотела, чтобы
Всё случилось легко и невсерьёз,
Только это всего лишь опыт
В ожидании самых первых слёз…»

И далее по тексту. Благо голос у меня громкий, девушки через минуту уже не слышали, о чем говорит Прохор. Поняв, что громкость его светской беседы явно уступает громкости моего пения, он зло глянул на меня, откинулся на спинку дивана и тоже запел.

«Неприкаянно, так отчаянно,
Душа болела неприкаянно.
Не поверила, слишком нравилась,
Душа горела, но не плавилась…»

Согдиана и Кнопка посмотрели на нас как на не вполне здоровых персон. Мы пели одну песню за другой, пока, наконец, Прохор, задыхаясь, не спросил:

- Слушай, ладно, давай уже хором чего-нибудь споем. Что-нибудь из чужого репертуара. Например, вот это. «Ты теперь чужая невеста, тра-ля-ля-елки-палки-не-помню-слова, мимо проходишь, не замечаешь, на вопросы мои ты не отвечаешь»…

- Не, давай лучше вот эту: «Я служу России, вот слова простые», или как там.

И тут мы оба рассмеялись. Я решил, что всё наладилось…

Но не тут-то было. Прохор продолжал демонстративно не обращать на меня внимания, флиртовать с девчонками и вести себя настолько неприятно, насколько мог. И поздним вечером следующего дня я не выдержал.

Мы сидели на кухне и пили чай. И молчали. Наконец, я спросил:

- Слушай, Прохор, долго еще вот это будет продолжаться?

- Что – это?

- Эти показательные выступления.

- Какие?

- Не прикидывайся. Ты уже три дня что-то такое изображаешь, со мной вообще не общаешься, прилип к девчонкам, как банный лист…

- А ты ревнуешь?

- Еще чего. Просто неприятно. Мы же вроде обо всем договорились.

- О чем? – быстро переспросил Прохор.

- Ну, как о чем… Что ты меня простил.

- Так я и простил. Чего ты хочешь-то от меня?

- Чтобы всё было как раньше, - ответил я, не успев даже подумать.

- Боюсь, что теперь уже не будет как раньше, вздохнул Прохор, вдруг посерьезнев. - Теперь ты всё про меня знаешь…

- Не уверен, что всё.

- Ну, не всё, но какая разница. Я уже смирился с тем, что в глубине души ты меня все равно презираешь.

- Я? - у меня челюсть отвисла. - Нет.

- Нет? А что ты в таком случае думаешь о моих…эээ…похождениях?

Этим вопросом он застиг меня врасплох. Да ничего я о них не думал. Так ему и ответил.

- Нет, и все-таки: тебе это кажется отвратительным? Мне это важно.

Я задумался. Прохор меня не торопил, наблюдал исподлобья, как я размышляю, болтая ложкой в чашке с чаем.

Наконец, я нехотя произнес:

- Знаешь, я понял. Мне… не кажется отвратительным, нет… В конце концов, каждый волен сам выбирать, правильно? Ну, я бы так не сделал, а у тебя получилось по-другому, некого в этом винить. Мне кажется отвратительным поведение…

Прохор замотал головой, прикладывая палец к губам.

- Ну, ты понял, в общем. Тех, кто пользуется глупостью некоторых товарищей, делая им чересчур заманчивые предложения… Отвратительно, когда без взаимного желания. Когда насильно – всегда ужасно… Это я уже теоретически рассуждаю о пороках мирового шоубизнеса, - спохватившись, добавил я специально для зрителей. - Хотя некоторым нравится и насильно…

И, перегнувшись через стол, спросил еле слышно:

- А ты получал удовольствие, когда он это делал?

Прохор смотрел на меня очень спокойно.

- Ты хам, Колдун. Хам и пошляк.

- Ответь! Как говорится, взялся за гуж – не говори, что не брался. Ну?

- Нет, - помедлив, ответил Прохор и опустил глаза.

- Ни разу? – поинтересовался я.

И тут Шаляпин не выдержал. Выскочил из-за стола и стремительно подошел ко мне. Я внутренне съежился: думал, он сейчас меня ударит. Но он просто сгреб меня за воротник рубашки и, зажав в кулаке свой микрофон, прошипел:

- Хочешь знать, как это бывает, да? Так вот: это очень противно и очень больно. Так что: да, ни разу. Потому что когда чужие, ненавистные, потные руки вбивают тебя в матрас, в этом нет ничего приятного, понимаешь? И когда совесть при этом ноет, как комар, про то, что ты, в общем-то, сам согласился. И когда он еще хочет, чтобы ты делал вид, что тебе приятно. Но некоторым и этого не хватает. И когда… - он осёкся. - Словом, если ты еще раз про это заговоришь, я тебе врежу, понял? - голос у него опасно зазвенел. - Если еще хоть один чёртов раз ты спросишь…

- Прохор Шаляпин, прекрати зажимать микрофон немедленно, ничего не слышно! - голос аппаратной был предельно раздраженным. Прохор разжал кулак и сказал:

- Ладно, всё… Я пошел спать, присоединяйся.

И быстро вышел из кухни. Я сел обратно за стол, положил голову на руки и задумался.

Видимо, ему все-таки здорово неприятно про это вспоминать… Я думал об этом спокойно, без всякой брезгливости. А вот интересно, тогда, три года назад, он был такой же надутый и пафосный, как сейчас, или…или?

Вдруг меня осенило. Идея была простой и, как мне тогда показалось, верной: он с помощью своих «звездных» закидонов пытается сам себе доказать, что достоин карьеры, купленной такой дорогой ценой. Ценой лжи, унижения, разочарования… А вот и еще вопрос: он на самом деле Шаляпин, или все-таки злые языки не врут, и это просто псевдоним? И тогда всё остальное – грандиозная ложь? Получается, и нет никакого «золотого мальчика» из хорошей семьи, а есть закомплексованный, защищающийся от всех парень, уже забывший, где в его жизни правда, а где – ложь?

Воистину это был вечер великих озарений. Последняя фраза натолкнула меня на новую мысль: так вот почему он последние дни так себя ведет… значит, где у нас правда, а где – ложь… после того памятного объяснения в душе он решил, что я подобрался к нему слишком близко (плохой получился каламбур), и теперь снова строит защиту, на этот раз от меня. Ничего не выйдет.

Он пытался заставить меня поверить, что ему безразлично моё мнение, что ему куда интересней с нашими девчонками. Пытался в очередной раз доказать, что он пафосный козёл, чтобы, не дай Бог, я не увидел за этим что-то настоящее. Он хотел показать, что ему плевать на меня, а на самом деле весь этот спектакль разыгрывал для меня. Да уж. Про тебя, Шаляпин, не скажешь, что ты прост, как сибирский валенок.

Я, озаренный светом своих высоких психологических открытий, побрел в спальню. Решил во что бы то ни стало докопаться до настоящего Прохора.

Может, следует избрать другую тактику?

В комнате было темно. Я тихо разделся и скользнул под одеяло. Подвинулся до середины кровати. И запустил руку под одеяло Прохора. Нашел его ладонь и сильно сжал.

Прохор резко повернулся. Я приложил палец к губам и знаками объяснил, чего я от него хочу. Он пожал плечами и повиновался, с головой накрывшись одеялом и придвигаясь ко мне. Из наших двух одеял получилось что-то вроде палатки.

- Ну? - спросил Прохор. - Что ты хочешь сказать?

- Я сейчас сидел на кухне и думал…

- Ну да, настоящие Колдуны иногда должны этим заниматься.

- Заткнись. Я думал о нашем разговоре и понял одну вещь.

- Гениально.

- Тебе незачем считать меня своим врагом, вот что я понял.

Прохор изумленно уставился на меня:

- А я и не считаю.

- Нет, считаешь. От друзей так не скрываются. А ты последние дни закрываешься от меня, как можешь, пытаешься показать, что я тебе нафиг не нужен. Но я-то видел тебя настоящим, без всего этого притворства. Я пытаюсь тебя понять и иногда, очень редко, мне это удается. Я ХОЧУ тебя понять. Скажи, много на самом деле людей, которые хотели бы тебя понять?

На этот раз задумался Прохор. И наконец ответил каким-то новым, задумчиво-озадаченным голосом:

- Я не знаю. Я отвечу так: люди, которые этого хотели, всегда имели в этом определенный корыстный интерес. Так что жизнь научила меня осторожности. А ты, Дима, извини, конечно, просто мой фабричный товарищ, так что не думай, что я сейчас буду тебе исповедоваться.

Но я к этому моменту уже более-менее научился не вестись на провокации.

- Да? А мне кажется, что ты гонишь. Потому что если бы я был тебе неинтересен, ты бы не ломал всё время комедию специально для меня.

- С чего ты взял…

- Так, молчать. Я не договорил. А чтобы ты не чувствовал себя ущемленным, я тебе тоже предлагаю задать любой вопрос, который тебя интересует. Хотя мне нечего рассказать такого уж пикантного.

- Ну, ладно, хорошо… Так, дай подумать… А, знаю. Скажи-ка мне, друг Колдун, честно: какие у тебя на данном этапе отношения с твоей девушкой и любил ли ты её вообще когда-нибудь.

- Ты так говоришь, как будто уверен, что сейчас я её не люблю.

- Факт твоей любви не особо бросается в глаза, скажем прямо.

- Ладно. Это, конечно, жестокий вопрос…

- Кто бы говорил…

- Я не думаю, что когда-то её любил. Мне с ней было удобно. Комфортно. Но это не любовь, нет. А с тех пор как я попал сюда, у нас вообще сплошные разногласия. Мы не разговаривали уже недели две. То она считала, что я ничего не делаю. То ей казалось, что у меня роман с Сашей Гурковой. В общем, обычные девчоночьи заморочки. Не понимает она своего счастья, - горько закончил я. - Что ей остался такой классный, умный, успешный парень…

- Ну-ну.

- …Но, знаешь, скатертью дорога. Это её проблемы, что она меня не оценила. Так что моё сердце сейчас, - я вздохнул, - абсолютно свободно.

- Намекаешь, Колдун? - усмехнулся Прохор.

- Ну и кто из нас пошляк?

- Ладно, мир… - с этими словами он протянул мне руку. - Считай, что мы выпили на брудершафт. Будем с этого момента официально считать нас друзьями… По рукам?

- По рукам… - я ответил на рукопожатие.

Под одеялом было душно и почти темно, и на какой-то миг в глазах Шаляпина мне почудилась нехорошая усмешка… Но нет, показалось, конечно.

Тут Прохор положил ладонь мне на предплечье и задумчиво спросил:

- Значит, друзья? В горе и в радости, в богатстве и в бедности…

- Прохор, - засмеялся я. - Ты текстом случайно не ошибся? До священных брачных уз у нас еще не дошло.

- Ну, как знать, куда жизнь повернется… - фыркнул Прохор и откинул одеяло.

Мы оба жадно глотнули воздуха, оглядываясь по сторонам. Бойзбэнд спал, было очень тихо. И я наконец-то себя почувствовал хозяином нашей странной игры.

Но, как известно, жизнь хитра. Когда у тебя на руках все козыри, она начинает играть в шахматы…

Глава 8. Космос

Играй как получится,
Танцуй где захочется, -
Пока будешь мучиться,
Музыка кончится.

Смешается всё со всем,
Пусть будет совсем смешно, -
Мы вряд ли уже как все
В космосе, в космосе.

Живи как захочется,
Пока все не кончится,
А после отвертимся -
В космосе встретимся!

Тату «Космос»

Мне сегодня приснился странный сон. Просто чертовски странный. Наверное, уже клаустрофобия начинается. Причем сон был такой пронзительный и яркий, что я, проснувшись, минут пять не мог сообразить, что всего этого на самом деле не было.

Мне снилась осень. Причем откуда-то (но откуда?) я точно знал, что это ноябрь. Я, в спортивном костюме и с сумкой через плечо иду по огромной широкой улице. Вечер, холодно, улица ярко освещена, народу немного, меня всего трясет от холода, да еще к тому же я чем-то то ли разозлен, то ли подавлен. Я иду, иду, всё время поправляя на плече тяжелую сумку, и постепенно мне (опять-таки откуда-то, как оно и бывает во сне) становится ясно, что я только что с кем-то сильно поссорился. И при этом мне нестерпимо хочется вернуться обратно. Впереди – свобода, яркие огни, уходящий к морозному горизонту проспект, а позади – кто-то очень дорогой, очень нужный, и я знаю, что, если вернусь сейчас, этот кто-то примет назад, простит, да я и сам хочу вернуться, но из какого-то странного упрямства, ежась от холода, продолжаю идти. И дальше во сне начиналась какая-то мешанина, путаница цветов, образов и событий. Я захожу в какой-то магазин, встречаю там знакомых, что ли, потом иду на какой-то концерт и никак не могу вспомнить, надо ли мне петь. Потом вроде пытаюсь доказать билетерше, что я певец, потом оказываюсь с гитарой на маленькой грязной кухне, и все это время в голове бьется одна мысль: «Надо вернуться, должен вернуться, почему я тогда не вернулся?!». Причем весь юмор в том, что я так и не знаю, к кому я так хотел отправиться. Может, Вика? Не знаю…

Ну вот, и наконец запутанный механизм моего сна выбрасывает меня на тот же проспект, только утренний и совсем уж пустынный. Я бегу, но на этот раз в другую сторону, захожу в какой-то дом, поднимаюсь на лифте, звоню в дверь. Мне открывает коммунального вида тетка и спрашивает: «Чего надо?» Я: «Мне нужно поговорить с одним человеком, он здесь живет, пустите, это очень срочно». А она мне отвечает: «Вы что? Я здесь живу одна уже почти двадцать лет». И захлопывает дверь. Я в панике кричу что-то, бьюсь в эту чертову дверь, какие-то люди начинают меня от этой двери оттаскивать, хватают за плечи, за локти, я пытаюсь сопротивляться…

И просыпаюсь, продолжая инстинктивно отбиваться от хватающих меня рук.

Сон этот дурацкий так меня оглушил, что я не сразу пришел в себя. Только постепенно, как-то заторможено до меня дошло, что я лежу у себя в кровати в Звездном Доме, намертво вцепившись в скомканную подушку, а за плечи меня трясет Прохор, приговаривая что-то вроде: «Дим, ты что, что с тобой, проснись. Да проснись уже наконец, давай, просыпайся …» Я ошалело посмотрел на него, пытаясь понять, как я тут вообще оказался. И внезапно понял, навалилось, как лавина – это же сон был, сон, ничего не случилось, ничего не было… Я еле перевел дух от облегчении. Потому что во сне было очень, очень страшно. Очень одиноко. Как хорошо, что в жизни не так…

Прохор продолжал смотреть на меня тревожными глазами и спрашивать, всё ли со мной в порядке. Только тут я сообразил, что ни слова еще не сказал, и выдавил:

- Проха, нормально всё. Просто сон плохой.

- Ну ты меня напугал.

- Извини.

- Да ничего. А что хоть приснилось-то?

- Фигня какая-то. Где-то бегу, кого-то ищу… Но просто когда спишь, оно всё кажется очень реальным и от этого неприятно, понимаешь?

Говорить было трудно. Почему здесь так холодно? Зуб на зуб не попадает…

- Димка, ты не заболел случайно?

- Не знаю…

Прохор вдруг положил мне на лоб руку.

- Дим, да ты чего! У тебя же голова горячая!

Это что, и правда его волнует? Я уже научился определять моменты, когда Шаляпин серьезен: тогда он начинает называть меня по имени, а не по фамилии…

К горлу подступил кашель. Да что это такое? Я что, действительно заболел?

Оказалось, действительно. Я еле встал с кровати и поплелся на занятие по вокалу. Петь было трудно. Горло болело всё сильнее, но я всё равно старался, чтобы никто не заметил. Чертова гордость.

В середине занятия Прохор подошел к Леоновой и сказал:

- Отпустите, пожалуйста, Колдуна. Ему трудно петь, у него горло болит.

- Да что-то не заметно, - покосилась на меня преподавательница. - Он что, сам сказать не может, если какие-то проблемы?

- Никаких проблем, - ответил я. Вечно этот Шаляпин во всё лезет.

- Да не слушайте его, - повысил голос Прохор. - Все-таки я бы посоветовал отпустить Колдуна с занятия. Ему трудно.

- Ты-то откуда знаешь? Он что, сам тебе сказал? - ухмыльнулся Рома.

- Я вижу, - просто ответил Прохор.

Телепат хренов. Назло ему допою до конца урока…

…И к обеду я уже почти не мог говорить.

Прохор пытался заставить меня надеть свитер, я еле от него отбрыкался. Пошел в комнату, улегся на кровать и попытался опять заснуть. Но сон не шел – я закрывал глаза и снова видел перед собой яркую, прозрачную, почти зимнюю улицу, уводящую куда-то далеко-далеко… И все силился вспомнить, нет, даже не вспомнить – представить, к кому во сне я так отчаянно рвался. И ничего не получалось…

Прохор приперся в спальню с чашкой чаю с медом, сел на кровать, сочувственно посмотрел на меня и протянул чашку. Я обхватил её обеими руками и хотел сказать спасибо, но вместо этого получился какой-то покашливающий хрип.

- Тааак, - пробормотал Прохор, - дело плохо… Лось ты все-таки распоследний. Как можно было ухитриться посадить горло меньше чем за месяц до финала в закрытом помещении, где не бывает сквозняков? Только ты так можешь, честное слово.

Я беззвучно усмехнулся. И правда – как? Вроде вечером всё было нормально…

- Значит, так, - голос Прохора стал деловым, - говорить тебе нельзя, понял? Я сейчас схожу врача позову. А ты сиди, пей чай, и подумай о своем поведении… Нет, ну как так можно, елки-палки…

Гурген Степанович поставил мне какой-то весьма неутешительный диагноз, которого я даже не запомнил. Я думал только о том, как я буду петь. Или уж скорее теперь – как я не буду петь…

Наступил вечер. Мы сидели на диване в зале, болтали ногами и бездельничали. Я мрачно молчал. Прохор завязал мне рот платком, чтобы не было соблазна разговаривать, потом подумал, сходил в спальню, притащил оттуда плед и накинул на меня, ворча:

- Болеют тут некоторые, а я бегай… Ох Колдун-Колдун, горе моё… Ну не мог другой момент подобрать? - и так далее в том же роде.

Я попытался жестами объяснить ему, что вообще не знаю, чем можно заняться, если не разговаривать. Это как игра в шарады. Чувствуешь, что объясняешься глупо, и ни фига тебя никто не поймет. Как в том анекдоте: « - Девушка, а вы мне не покажете чайник? - Простите, у меня нет актерских способностей…»

- Ну почему же – нечего делать? Можно много чего придумать, - невозмутимо ответил Прохор.

Я захлопал глазами.

- Да ты чего, Колдун. Я же тебя не то что с полуслова: вообще без слов понимаю, - подчеркнуто равнодушно проговорил Шаляпин. - Это не так уж и сложно. Попробуй сам: вот скажи… нет, не говори, просто попробуй догадаться: о чем я сейчас думаю?

Я внимательно посмотрел в глаза Прохору. Смеющиеся, как всегда. Как почти всегда. И серьезные, опять-таки как почти всегда… И еще кажется, словно бы что-то пляшет, дрожит в глубине зрачков… Я подвинулся ближе, щурясь, не отрывая глаз от него. Как я могу знать, о чем ты думаешь, Прохор? Я никогда этого не знаю. Хотя очень хотелось бы…

- Ну? Неужели так трудно? Близорукость мешает? - подзадоривал меня мой сосед по дивану. Даже слишком уж близкий сосед. В попытке разглядеть его мысли я придвинулся к нему почти вплотную. Нет уж, буду смотреть, пока не пойму… Красивые у тебя глаза, Прохор, девушки балдеть будут… Да и балдеют, наверное…

Я вдруг подумал, что человеку все-таки свойственно ошибаться: чем дальше, тем сильнее я понимал, что Прохор совсем не такой, каким показался мне вначале. Ну как я мог представить, что самодовольный Правнук будет ходить за мной с пледом и поить чаем? И ведь он никогда мне не сделает ничего плохого, понял я. Нарочно – никогда. Меня как током дернуло от этой мысли. Я быстро, пока она не исчезла, пробормотал:

- Ты думаешь, что никогда бы нарочно меня не обидел. Что-то в этом роде.

Шаляпин отшатнулся.

- Молодец, - буркнул он. - Действительно – что-то в этом роде.

Так это и началось. В тот момент до меня вдруг дошло, как это – читать мысли. Мне всегда представлялось – вот глупость, правда? – что всякие иллюзионисты-телепаты видят чужие мысли как какую-то бегущую строку и считывают с неё, как с листа. У них, может, и так, но у меня было по-другому. Ты просто смотришь в глаза человеку и начинаешь думать что-то своё. И в конце концов оно преображается в то, о чем думает твой собеседник… Конечно, это срабатывало не всегда. Но тем веселее нам было. Следующие дни мы почти только тем и занимались, что сидели на диване, или в саду, или лежали на кровати – и играли в гляделки. Я никогда в жизни не подумал бы, что это такое увлекательное занятие. Правда. Вот вы поймите… А интересно, к кому я всё время обращаюсь? Я ведь ни за что никому постороннему этого не расскажу. Ладно, представлю, что есть кто-то, кто всё поймет… Кто-то, ради кого я всё это вспоминаю… Ты больной придурок, Колдун, вернись к теме…

…Кажется, бойзбэнд давно махнул на нас рукой. Ну и ладно. Приходил Андрей из аппаратной, призывал нас заняться чем-нибудь более разнообразным, «а то на вас смотреть неинтересно». На что Прохор огрызнулся, что «Колдун очень болен, а ему надо будет в пятницу петь, так что, пожалуйста, не мешайте моим методам лечения». Так что от нас все окончательно отцепились…

Я сегодня проснулся чего-то рано. Вспомнил, что Гурген Степанович просил с утра зайти, оделся, поплелся к нему. Он посмотрел мое многострадальное горло, вздохнул и сказал:

- Виктор Яковлевич просил тебя, сокол, поставить на ноги до пятницы любым способом. Сегодня у нас вторник, так? Значит, вот тебе еще одни таблетки, пить три раза в день, а вот… - он полез в шкаф и достал оттуда бутылку, - настоечка. Крепкая, но тебе в самый раз. Без фанатизма, конечно, незаметненько, но до пятницы чтоб допил. Народная медицина, сынок, ни с чем не сравнится.

Я вернулся в спальню, поставил бутылку под кровать и снова попытался заснуть. Ничего не вышло. Тогда я облокотился на подушку и стал смотреть на спящего Прохора. Почему-то это мне никогда не надоедает. Наоборот: я на него смотрю – и у самого тоже глаза слипаются. Так что Прохор – это лучшее снотворное...

Он спал в своей любимой позе: на животе, прижавшись щекой к подушке и вытянув руки. Забавно: у него во сне всегда такое серьезное лицо, как будто ему снится решение теоремы Ферма. Хотя вряд ли он в курсе, что это такое. Кстати, я вообще не знаю, как он учился в школе. Надо будет спросить…

Мне – не знаю, почему – нравятся его руки. Чисто эстетически. Особенно когда он спит. Я на них смотрю, и мне всегда вспоминается: «Тот, кто взял её однажды в повелительные руки, у того исчез навеки безмятежный свет очей. Духи ада любят слушать эти царственные звуки, бродят бешеные волки по дороге скрипачей…»

Это как спящий барс или что-нибудь типа того: спит, вобрав когти, и кажется абсолютно безобидной большой кошкой. Но мне жаль того беднягу, который забудет, что перед ним все-таки хищник…

Блин, у нас что, сегодня утро аналогий? Что за чччерт, мне самому стыдно от таких идиотских умственных выкладок. Растолкать его, пнуть как следует – и всё!

Но пинать не хочется. Я протянул руку и провел пальцами по его раскрытой ладони. Проверим вашу реакцию, товарищ Правнук? Что-то не слишком молниеносная…

Я легонько дернул его за руку и, наконец, с третьей попытки он поймал меня за пальцы. Приподнял голову, сонно приоткрыл глаза и сразу спросил:

- У врача был?

Я сел на кровати и жестами и глазами стал объяснять ему, что в пятницу по любому придется петь, а я вообще не знаю, могу ли я даже говорить, потому что мне это запрещают, но зато мне дали бутылку настойки и я её заныкал, так что вечером оторвемся.

Прохор прослушал (а вернее, просмотрел) этот выпуск новостей, покачиваясь из стороны в сторону и выдавая комментарии вроде: «Нет, ну это понятно… Конечно, а ты как думал… Что, правда? Это отличная новость, теперь дело в шляпе…»

Настоечка Гургена Степаныча действительно оказалась верным средством. Я отхлебывал из бутылки целый день и к вечеру, когда ко мне присоединился Прохор, был уже слегка навеселе.

Прохор отхлебнул из протянутой ему бутылки и хмыкнул:

- Дааа, хорошая вещь… Ну мы в пятницу будем зажигать, они еще посмотрят…

Легли мы, я даже не знаю когда. Пока полбутылки не выпили, не легли, это уж точно. Меня вот уже несколько дней подряд так и подмывало спросить Прохора про его фамилию, настоящая она или нет, но, во-первых, это жестами не объяснишь, а во-вторых, я уже зарекся задавать ему такие личные вопросы. Может, потом как-нибудь. Если оно будет, это «потом»…

А на утро я смог говорить, представляете? Через день Дробыш уже погнал меня записывать номер. Прохор ворчал, но сделать ничего не мог. Номер я записал, кажется, довольно хреново, но уж ладно, в следующий раз я покажу всё, на что способен.

На следующий день после концерта у меня было невероятно хорошее настроение: вроде как жизнь налаживается! Так что я целый день носился за Прохором по ЗД, лупил его подушками и вообще отрывался по полной. Проха мне подыгрывал, вещал опять про свою легендарность, хохотал, сбрасывал меня на пол, оскорблял как мог, я тоже в долгу не оставался. Рома, флегматично сидевший за компом, когда мы в очередной раз мимо него пробегали, выдал:

- Вот я одного не могу понять: Прохор, ты ж два дня назад ходил за Колдуном как нянька, а теперь посылаешь его на все тридцать три буквы. Вы какие-то ненормальные, честное слово.

Да уж, это как-то уже за гранью нормального. Но мы так разошлись, что нам море было по колено. Я бросил Прохора на кровать, придавил подушкой и попытался заставить лежать смирно. Он вопил, что его царственное тело не выдерживает такого обращения и что он скоро от меня под кровать залезет:

- Твааарь, как же ты меня достал! Немедленно прекрати это! Не руби сук, на котором сидишь! Если ты опять говорить не сможешь, кто будет заваривать тебе чай?!

- Я думаю, из желающих выстроится очередь, - мстительно бормотнул я. - Если я тебя сейчас все-таки добью, многие скажут мне спасибо, имей в виду.

Наконец он меня сбросил и в следующий раз я его настиг только в кухне. Загнал в угол и заломил ему руку за спину. Все, попался наш барс… Так, я что, это вслух сказал?

- Какой нах** барс?! Отпусти меня, подлец! Я требую!

- Ах, требуешь? - Я вдавил его в угол со всей силы, осторожно перехватывая руку, чтобы не сделать больно. - Засунь свои требования себе, знаешь куда? Я тут хозяин, а ты, батрачье, лучше заткнись и слушай меня…

- Я слушаю, - покорно сказал Прохор, давясь смехом, и вдруг резко развернулся и зажал в угол меня. Эта возня продолжалась еще минут пять, пока, наконец, мы не восстановили статус кво.

- Ах ты, сука этакая, ты значит, брыкаться?! - угрожающе бормотал я на ухо окончательно зажатому в угол Шаляпину, который весело блестел на меня глазами и облизывал пересохшие губы. - Да я… да я тебя…

- Да трахни ты его уже в конце концов, хватит уже эти брачные игры разводить!

Дэн стоял у нас за спиной и презрительно кривился. На меня как будто ведро холодной воды вылили.

- Дэн, ты лучше не лезь. Или тебе завидно? Впрочем, ты меня даже в щеку поцеловать не дотянешься…

Прохор был спокоен, как лось, привык он уже, что ли? Я вот еще нет… Но Дэн тоже не лыком шит. И ума, и злости ему на пятерых хватит. Он повернулся ко мне, не обращая на Прохора никакого внимания:

- Да ты чего это, Колдун? Не видишь, чего он добивается? Это же ежу понятно. Ты нормальный, классный парень, этот педик на тебя глаз положил, а ты и рад.

Я вдруг стал очень, очень спокоен. И очень спокойно сказал:

- Дэн, если ты еще раз позволишь себе в моем присутствии оскорблять моих друзей, я тебе морду набью. Я могу, знаешь ли.

- Да ты же сам пять минут назад его матом обкладывал, чего на меня-то наезжать?!

Я приблизил лицо к Дэну и совсем тихо сказал:

- Мне – можно. А любому другому, кто попытается это сделать, не поздоровится. Понял?

Я откинулся обратно в угол, навалившись спиной на Шаляпина, скрестил руки на груди и вызывающе посмотрел на Дэна. Тот постоял, крутанул пальцем у виска и ушел, пробормотав что-то вроде: «Теперь у нас Шаляпин – предводитель фабричных геев. А кто сомневался?»

Я повернулся к Прохору. Он кусал губу, приподняв брови и прищурившись. Взглянул на меня и просто сказал:

- Спасибо. Ты настоящий друг. А если кто-то этого не понимает – его проблемы, - и, подумав, добавил, - хотя со стороны наш юмор, по-моему, просто совершенно дебильный.

Я засмеялся. Отлегло от сердца. Да пошли они все, в самом деле!

На следующий день пришел Дробыш, рассказал примерный план следующего выступления и напомнил, что до финального концерта остается всего четыре недели. И чтобы мы все (при этом он многозначительно посмотрел на нас с Прохой) больше времени уделяли репетициям и творчеству.

А в понедельник нам объявили номинацию. Колдун, Шаляпин, Колесникова.

Прохор вздохнул, посмотрел на потолок и сказал абсолютно серьезно:

- Ну всё, моё дело труба. Тебя спасут зрители, а бойзбэнд, а кроме бойзбэнда никого и не осталось, за меня голосовать ни за что не будет. Но ничего, неделя-то у нас еще есть… - И добавил: - Главное, чтобы песню хорошую дали. Очень хочется напоследок спеть что-нибудь этакое, чтобы за душу всех взяло…

Но ему не повезло и с этим. Дробыш решил сделать концерт, посвященный кино, и Прохору досталась песня «Вдруг как в сказке скрипнула дверь».

- Да уж, тут особо не развернешься, - мы лежали на кровати, уставившись в темноту. - Опять мне выдадут какой-нибудь идиотический костюм, и придется изображать развеселого русского народного придурка.

- Странно, мне казалось, что ты всегда его изображал без посторонней помощи.

- Нееет, это две большие разницы. Я просто всегда хотел петь НАСТОЯЩИЕ русские песни, понимаешь? Как «Скрипка» или «Утраченная юность». А мне всю жизнь пытаются сунуть в руки балалайку и заставить петь вот что-то вроде «Проказницы» или вот этой новой дробышевской идеи. А я не хочу вот всех этих псевдококошников. Я хочу найти свой стиль, настоящий, понимаешь? Как у моего великого прадеда.

Язык мой – враг мой. Я все-таки не удержался.

- Слушай, Прохор… Я вот давно хочу тебя спросить…

- На самом ли деле я правнук Шаляпина, так?

Прохор усмехнулся, перекатился на мою сторону кровати и посмотрел в глаза. Я кивнул. Он наклонился ко мне и что-то бесшумно сказал. Я прочитал ответ по его губам:

- Нет.

Глава 9. Клоуны

Огоньки привычные гаснут и кончаются,
Только безразличные фонари качаются.
Мысли посторонние - лишние, не новые,
И потусторонние заводные клоуны,
Заводные клоуны, синие и красные,
Заводные клоуны и слова напрасные, -
Лучше попроси меня и проснемся новыми,
И проснемся сильными, - только попроси меня.

На четыре стороны, все четыре - левые,
Адвокаты-клоуны, куклы неумелые, -
Лучше попроси меня и проснемся новыми
И проснемся сильными, - только попроси меня…

Тату «Клоуны»

Вот уж не знаю почему, но известие о том, что Прохор всё врал насчет своего шаляпинства, подействовало на меня не лучше, чем новости о его отношениях с Айзеншписом. На этот раз я попытался, конечно, взять себя в руки и не давить Прохору на психику, сделал вид, что типа только этого и ждал. Но на самом деле… прямо настроение испортилось. Я сразу же спросил его, зачем тогда он всё это придумал, но он не стал рассказывать.

- Давай потом, а? Как-нибудь в другой раз. Сейчас как-то нет настроения. Это длинная история, Дим, и не для Звездного Дома…

- Ну не для звездного так не для звездного, не очень-то и хотелось… - пробормотал я, засыпая.

То есть, хотелось, конечно, но… Ладно, не стоит об этом думать. Значит, получается, ты у нас простой волгоградский мальчик, который, не имея, видимо, ни копейки, очень много из себя изображает… Ох, Прохор, сколько еще у тебя секретов? Ты вообще существуешь, а, Шаляпин? Черт, теперь уже, выходит, и не Шаляпин… Ладно… Надоело грузиться. Всё, спать буду…

Как ни странно, следующая неделя прошла на удивление тихо. Никаких откровений, никаких стычек с бойзбэндом, никаких экстремальных ситуаций. Мы для разнообразия решили поработать над своим вокалом и часами сидели в студии и на очных ставках с Владимиром Коробкой.

А, нет, все-таки кое-что случилось. Я разговаривал с мамой по телефону, и вдруг она меня спросила:

- Дим, а что у тебя там происходит с этим мальчиком, Прохором?

- А что, мам? Мы с ним дружим.

- Знаешь, Димочка, у вас дружба какая-то странная, - голос у мамы был обеспокоенный. - Всё время какие-то бешеные игры… Что это такое?

- Мам, просто, понимаешь, мы здесь все время в закрытом пространстве, а хочется как-то размяться, вот мы и бегаем.

- Ну всё равно – не стоит так распускаться. Ты ругаешься, безобразничаешь, зачем-то поссорился со всеми хорошими ребятами… Дим, ты меня слышишь? Мне это не нравится. Дома мы с тобой об этом поговорим. А пока, пожалуйста, постарайся все-таки себя контролировать.

- Хорошо, мама.

- Кстати: Вика просила передать, что она готова тебя простить. Хоть ты ей и не звонишь, Дима, но она хорошая девочка, и мне бы очень хотелось, чтобы ты с ней помирился. Вы очень хорошая пара.

- Хорошо, мама. Я попробую. Но потом, когда вернусь, ладно?

- Да, сынок. Мой тебе совет: будь поумнее и поосторожнее. И не нарывайся.

- Хорошо, мама.

Я повесил трубку и задумался. Вика, значит, ждет и готова всё простить… Значит, тот сон был всё-таки про неё. Я попытался собрать воедино оставшиеся в памяти обрывки сна. Проспект. Одиночество. Страх. Паника. Слепое, убийственное отчаяние… Нет, что-то не очень подходит. Хотя, может, все это у нас с Викой еще впереди… Ой-ёй. Я лучше не буду с ней мириться.

Кнопка ходила и страдала, что её выгонят. Прохор молчал, но было видно, что думает он о том же. Мою кандидатуру они даже не рассматривали, хотя сам я вовсе не разделял их уверенности.

- Вот смотри, - вещал я. - Давай прикинем шансы. Сейчас нас восемь человек: ты, я, Вика, Дэн, Сеня, Рома, Зара, Саша. Еще троих выгонят. В финал выйдет пятеро. Вот если по-честному – меньше всего шансов у Кнопки и Дэна. А из остальных – думаю, либо Саша, либо Рома. Так что ты в список точно не входишь, Дробыш тебя любит вроде. И зрителей ты долго веселил. Хотя, с другой стороны, многих ты наверняка раздражаешь.

- Спасибо за честность, конечно, - обиженно проговорил Прохор. - Но это почему это я многих раздражаю, интересно?

- Нууу… Мужчины за тебя точно голосовать не будут, ты… не в их вкусе… Ай! Если ты будешь швыряться в меня пакетами чипсов, от тебя отвернется даже «Московский картофель», заруби себе на носу.

- Скажи спасибо, что бутылки с твоей любимой косметикой «Миа» далеко, а то я бы не промахнулся, учти, - угрожающе процедил Прохор.

- Козззлина какой, тебе бы только акты вандализма совершать. Никакой культуры, баран безмозглый.

Тут Прохор расхохотался:

- Твои лингвистические изыски поражают. Может, у вас в Бяларуссии, - нараспев произнес он, - и водятся УМНЫЕ бараны, но у меня как-то нет опыта в этом вопросе.

- Слушай, заткнись вообще, а? Что ты всё на мою родину намекаешь? Сам-то вообще неизвестно кто, неизвестно откуда приехал, и строит тут из себя!

- Что значит «неизвестно кто»? Я…ладно, замяли.

- То-то же. А то, понимаешь ли, все кому не лень, легенд из себя строят.

Кажется, Прохор обиделся.

- Чего ты сегодня такой злой?

- Я? Ничего! Просто ты меня раздражаешь!

- Ну не подумал бы, что ты такой раздражительный.

- Представь себе! Ты достал меня, понимаешь? Надоело!

- Дим, ты себя вообще слышишь? Что ты несешь?

- Ничего! Мне, знаешь ли, хреново совсем! Горло болит еще, а надо сольник готовить, к тому же ты зря так уверен, что меня не вышвырнут из проекта! Меня, если ты, придурок, вдруг не заметил, продюсеры не любят! Ни Дробыш, ни Аксюта! У меня же твоих связей нет! Так что не надо мне вот это всё говорить…

Стоп, что – «всё»? Он же ничего не сказал… Ладно, нафиг.

- Да еще мы вчера с мамой разговаривали, и она на меня сердится за то, что я с тобой общаюсь, понимаешь?

- Нет.

- Ах, не понимаешь? Ты совсем идиот или прикидываешься? Мне казалось, что ты прекрасно представляешь, какая у тебя репутация!

- Причем тут моя репутация? Ты сам вчера сказал, что мы с тобой друзья. И если ты в этом сомневаешься…

- Отстань от меня! Мне надоело!

- Что конкретно тебе надоело?

Почему он так спокоен? Почему он не орет на меня? Во мне вдруг поднялась такая злоба против него, что я уже не мог сдерживаться.

- Ах, тебе, значит, все равно, да?

- Я этого не говорил.

- Вот и именно, что ты ничего не говоришь! Тебе плевать на меня и вообще на всех вокруг, кроме себя, любимого! Ты махровый эгоист, Прохор, и мне это к черту надоело, блин, ты же ни о ком не думаешь. Я не знаю, какие ты там себе придумал резоны, чтобы со мной общаться, но явно не просто так! Ты же ничего у нас просто так не делаешь! Ты все время врешь!

- Интересный поворот сюжета… в чем конкретно я соврал, расскажи, пожалуйста.

- Ты…ты… сам прекрасно знаешь! Ты, б**, слова не можешь сказать, чтобы не приукрасить.

- Это ты сейчас врешь. Причем самым подлым образом. Мне тоже это уже надоело, будет он тут мне еще…свинья этакая.

- Я свинья?! А ты больной придурок, свихнувшийся на собственной значимости! Достал уже всех! «Я легенда, я легенда»! И ты еще спрашиваешь, чем ты всех раздражаешь! Да вот этим самым! Ты вообще всех раздражаешь, ясно?

- Даже тебя?

- Меня в первую очередь!

- Понятно.

- Что тебе понятно, что тебе понятно? Мне вообще плевать, что ты там себе думаешь! Я с тобой общаюсь только потому, что мне это на данном этапе интересно, а не почему-то там еще! А ты что там себе придумал, я не знаю! Ты же вообще ничего не соображаешь…

И следующие минут пятнадцать я орал на него, начиная уже повторяться и заговариваться. Причем я сам уже чувствовал, что несу какой-то совершенно несправедливый, грубый бред – но остановиться не мог. И откуда во мне столько злости? Я, конечно, иногда на кого-то мог прикрикнуть, там, сорваться, но не до такой степени. Меня как-то странно заводило то, что Прохор ничего не отвечает на мою ругань. Молчит и смотрит на меня, полуприкрыв глаза. Я даже не мог думать о том, что обижаю его. Мне было все равно.

К тому моменту, когда весь запас грубостей у меня кончился, я чувствовал себя совершенно опустошенным. Как выпотрошенное чучело. Резко встал и пошел в сад. Сел, откинулся на спинку скамейки, закрыл глаза и зарылся руками в волосы. ПОШЛО - ВСЁ - НАХ**.

Не знаю, сколько времени я так просидел. Мне было стыдно, но я всячески заталкивал это чувство поглубже. Никто не любит это давящее, злое ощущение ужасности собственного характера. Поэтому всегда пытаешься себе доказать, что прав. Даже когда знаешь, что это вовсе не так.

Внутренний голос убеждал меня в том, что ничего такого я не сделал, подумаешь – сорвался. У меня проблем выше крыши… но остатки совести шептали: «Ну и зачем я ему всё это наговорил? Зачем? Какая муха меня укусила? Он меня точно не простит (хотя мне, конечно, все равно, - вклинивался внутренний голос). И я его вполне пойму, если он не будет со мной разговаривать (ну и не надо, - добавил внутренний голос). Запутался я… И почему всё в жизни не бывает просто и понятно?»

А потом я наконец открыл глаза и наткнулся на вопросительный взгляд Прохора, стоящего в дверях.

- Ты чего здесь делаешь? - огрызнулся я.

- А что, нельзя? Хотел спросить: тебе стало легче?

- Что?

- После того, как ты на меня наорал, тебе стало легче?

- Сам не знаю, что на меня нашло.

- Ладно, я понимаю.

- А вот я не понимаю: ты что, не обиделся? Ты что, железный? Почему ты просто не встал и не ушел? Тебе нравится, когда тебя оскорбляют?

- Нет, мне не нравится. И я не железный. И я обиделся, - голос Прохора не изменился ни на тон. - Но ты мой друг, и я хотел, чтоб лучше ты на меня собак спустил, чем всё это в себе держал. Вот я и спрашиваю: тебе стало легче?

- Прохор, я…

- И можешь не просить прощения. Я уже всё простил.

Он подошел и сел рядом со мной – так, как будто ничего и не случилось.

Я поёжился. Да откуда ты такой благородный на мою голову взялся? Сидит и смотрит тут на меня своими глазищами. И все прощает. Вот ведь какая штука… У нас с ним разница в возрасте – меньше года. И при этом он, кажется, куда старше и мудрее меня. А лицо у него иногда бывает такое детское… Как сейчас. Какого черта я ему так нагрубил?

Ох, Прохор-Прохор, ну что ж ты за человек… Что ж ты со мной делаешь… По-моему, нет все-таки на свете больше таких пафосных придурков. Таких замечательных пафосных придурков.

Я не знал, что сказать. Как показать, что мне правда стыдно, – не знал. Поэтому сделал первое, что, неизвестно каким образом, пришло в голову: протянул руки и поправил на нем сбившуюся рубашку. И ничего мы больше не сказали. Просто посмотрели друг на друга – и всё поняли. Телепатия - это так просто. Вот ни за что бы раньше не подумал.

…Но если бы я знал тогда, чем закончится эта Прохоровская благородная привычка всё мне прощать – я бы в тот день заставил его нагрубить мне и обидеться. Физически бы заставил. Честное слово.

***

Опять пятница. Опять «Останкино». Опять обычная толкотня перед концертом.

Люблю я все-таки наши пятничные выступления. Потому что, как ни крути, артисты без публики не существуют. И вот по пятницам мы, как говорит Прохор, «подзаряжаемся зрительской любовью».

- Потому что, может, они нас и не любят, но смотреть приходят, - и в своей обычной «шаляпинской» манере добавлял: - Если зритель заплатил за билет – считай, что он уже тебя любит. Потому что любые чувства можно пересчитать на рубли.

- Ну ты циник. Что, прям все?

- Конечно.

- Странно, мне казалось, что такие возвышенные артисты, как ты, должны верить в светлые чувства.

И, пародируя его, я затянул, разводя руками: «Ведь отлюбили мы давноооооо, ты не меня, а я другуууую…»

- Странные выводы, - хмыкнул Прохор. - Ты, значит, думаешь, что если человек поет про любовь, он обязательно любит? А может, он дома жену бьет, а потом на концерте молоденьким дурочкам впаривает, что «ты так прекрасна, что всю бы жизнь тебя на руках носил»? Ерунда. Проблема в том, что поколение у нас больное. Мы не умеем любить. Мы пели и слушали слишком много песен про любовь. И уже сами не знаем, что это такое.

- В том смысле, что все эти молоденькие дурочки слишком привыкли слушать про идеальные чувства и становятся неспособны просто, как это предусмотрено природой, любить обычного мальчика из соседнего двора?

- Что-то вроде этого. - Прохор посмотрел в окно. - Кстати: мы уже почти приехали. Так вот, мне лично кажется, что любить сейчас уже никто не умеет.

- То есть ты не веришь в любовь?

- Нет, знаешь, как-то жизнь меня научила, что за всю «любовь», - он так это сказал, что я просто-таки услышал кавычки вокруг этого слова, - можно заплатить. Только когда-то дешевле, а когда-то дороже. И ты, если пораскинешь мозгами, тоже это поймешь.

- Ну, знаешь ли… Это как-то не оптимистично. Неужели не хочется просто вот так вот – влюбиться, чтобы всё было по фигу?

- Хочется. Но вряд ли получится.

Кажется, он шутит. Или просто настроение плохое. Да и с чего ему быть хорошим? Через несколько часов, возможно, мы расстанемся. Насовсем. Может, конечно, и увидимся, но это будет уже не то совсем. И чтобы не впасть в мандраж, мы вдумчиво болтали о всякой ерунде. Не так уж важны в таких случаях ответы. Да и вопросы тоже.

- А вот скажи: если бы ты мог выбрать любую девушку, вообще любую, какую бы выбрал?

- Я-то?

- Ну, ты.

- А ты?

- Я бы… блондинку с длинными ногами. Стервозную такую. Вроде Мадонны… что ты ржешь, баран? Надо мыслить глобально!

- Да не… Я просто представил тебя с Мадонной под руку… Ой, извини, Колдун, не смотрится…

- Это что ж, я такой урод?

- Да нет, почему? Просто ты не дорос еще до неё. В хорошем смысле. Чтобы люди были хоть немного счастливы, надо, чтобы они друг друга понимали. А для этого они должны быть равны. Хотя бы в чем-то. По возрасту, по интеллекту, по интересам … Сложно это все. Счастье – вообще недолгая штука.

- Ладно, а как же счастливые семьи, которые празднуют золотую свадьбу?

- Да вот такому счастью как раз и мешают наши песенки. Это ведь не пятьдесят лет подряд «я люблю тебя до слез, без ума люблю». Привычка, душевная близость какая-то, умение делиться внутренним теплом… Много чего. А главное – понимание…

Я вдруг подумал: а вот уйдет сегодня Проха – кто МЕНЯ будет понимать? Что я вообще без него буду там делать, запертый в четырех стенах и под давлением приближающегося финала?

Знаете, я в тот момент еще подумал: что мне больше всего вспомнится из нашего трехмесячного общения? И первое, что пришло в голову, - ощущение того, что ночью, в темноте, когда ты уже засыпаешь, рядом с тобой дышит чуть ли не самый близкий на данный момент человек. И тоже засыпает…

- Ты чего замолчал?

- Да так… Знаешь, хочу сказать: если что… мне тебя будет не хватать.

- Мне тебя тоже.

И до самого «Останкино» мы не сказали больше ни слова.

Закулисная атмосфера, как всегда, щекотала мне нервы неимоверно. Я сегодня пою «Идем на Восток» с «Ногу Свело». А еще мы с Дэном и Прохой поем песню из «Трех мушкетеров», представляете? Я же этим фильмом в детстве засматривался!

Концерт пролетел напряженно и незаметно. Из номинантов я выступал первым. Я стоял за кулисами, дергая воротник накрахмаленной рубашки и поправляя пиджак. И шепча вслух слова песни, словно чтобы не забыть. Смешно. Все равно ведь - фонограмма. А все равно – шепчу... Я переминался с ноги на ногу, прислушиваясь к громкому голосу Чуриковой, и вдруг почувствовал, как кто-то положил мне руки на плечи. Я обернулся, резко, весь на нервах.

Прохор.

Он развернул меня лицом к себе, слегка встряхнул и быстро прошептал:

- Я тебе сейчас одну вещь скажу, это важно, вдруг поможет? Ты когда будешь петь, у тебя перед глазами должен быть не зрительный зал, который тебе сочувствует и который тебя судит. И не камера. Пой кому-то... Как объяснить… словно это один человек, понимаешь? Один человек, которому ты поешь! Словно все, кого ты когда-нибудь любил и полюбишь, соединяются в один образ. Не надо его видеть, просто чувствуй… это, конечно, уже ничего не поменяет, но вдруг поможет… Я, когда настоящие песни пою, всегда так делаю…

- Колдун, на сцену!

- Попробуешь?

- Постараюсь, - пробормотал я и пошел на сцену.

Я запел. Ну и что, что фонограмма? У меня внутри всё пело.

Я сделал так, как сказал Прохор. И постепенно у меня возникло впечатление, что я люблю. Люблю весь мир. Люблю всех этих людей – как одного человека. И всё еще будет. Вся любовь в мире еще будет моей… И стало так пронзительно хорошо и так пронзительно грустно, что у меня чуть слезы не полились. Какие замечательные слова:

Я прошу, хоть ненадолго,
Грусть моя, ты покинь меня,
Облаком, сизым облаком
Ты полети к родному дому,
Отсюда к родному дому…

Я уже не думал о том, кто же все-таки сегодня вылетит, как во время остальных номеров. Я просто пел. И зал был моим, понимаете? Я на них не смотрел, я пытался удерживать в себе это удивительное чувство какой-то случайно обретенной высоты. Но я чувствовал, я все равно чувствовал, что они все, все, кто в зале – мои. Это был нереальный кайф. Мне было даже жалко, что песня закончилась.

Я ушел за кулисы уверенно и высоко подняв голову, как и положено настоящему Штирлицу. А там прислонился к стене и почувствовал, что у меня дрожат ноги. Хотел найти Прохора, подбодрить – но его нигде не было. Переодевался, видимо.

На моем номере никого из ребят на сцене не было, поскольку он был драматический, но на два последних, веселых, нас отправили на сцену, «сидеть и болеть за своих», как нам сказал Сычев.

- И не забудьте – у вас на лицах это должно быть написано! Никаких разговоров, никаких переглядок! Все глаза на выступающих, можно про себя подпевать. Поняли?

Но в Кнопкином номере и подпевать было нечего. Песня ей абсолютно не шла, я еле заставлял себя слушать.

Виииидишь, гибнет, сееееердце гибнет
В ааааагнедыщащей лаве любви!

Кнопочка, ну пой ты побыстрее! Допела наконец…

На сцену царственно выплыл Прохор в каком-то, соответственно, царском балахоне и невероятно идиотской шапке в стиле «Пизанская башня».

Прохор пел, разводил руками, прохаживался по сцене, сверкал зубами, глазами что-то такое изображал, а я смотрел и не мог поверить, что это тот же самый человек, который четверть часа назад шептал мне: «Один человек, которому ты поешь! Словно все, кого ты когда-нибудь любил и полюбишь, соединяются в один образ. Вот ему и пой…».

…Наконец мы втроем выстроились на сцене, все в своих костюмах с выступления. Зрительское голосование… меня спасли… опять… Я даже порадоваться не смог. И просто не смог заставить себя, как положено, уйти на «скамью подсудимых», как мы её между собой называли. Так и остался стоять за спиной у Прохора, с какой-то дурацкой надеждой на то, что это ему поможет.

Саша.

- Я проголосую за Прохора.

Зара.

- Он настоящий артист. Я за Прохора.

Но это еще ничего не решает, бойзбэнд-то будет точно против…

Сеня.

- Прохор Шаляпин

Рома.

- Прохор Шаляпин.

Дэн…

- А я проголосую за Кнопку! - развязно протянул он.

Но вот это уже точно ничего не решает, товарищ Петров…

Я легонько пихнул Прохора кулаком под ребра. Кажется, он наконец выдохнул. Тряхнул головой и шутливо сказал:

- Ну что, Дим… Судьба меня бережет. Видимо, не хочет пока, чтобы мы расстались.

А на обратном пути в автобусе к нам подошел Дэн и нависая над нами, проговорил:

- Ты, Шаляпин, думаешь, ребята за тебя голосовали потому, что всё простили и ты им кажешься таким гениальным? Ни хрена. Была прямая директива от Дробыша: против тебя не голосовать, а то хуже будет. Так что расслабься, легенда наша…

- А ты, видимо, захотел, чтобы тебе хуже было? Давай-давай, иди отсюда… - Прохору настроение было испортить невозможно.

- Это с чего это Дробыш так за тебя вступается? Вроде не было еще такого, чтобы нам указывали, за кого голосовать. За что это он так к тебе неравнодушен? - подозрительно спросил я.

- Ну, он ко мне относится как к перспективному исполнителю, на котором можно сделать деньги.

- Так это с голосованием не связано, сам знаешь, он, если человек ему интересен, и так будет раскручивать, даже если ты не финалист. Вот на Милу, на Согдиану у него, по-моему, большие виды…

- Ну, это все-таки не то, лучше все-таки до финала дойти. И еще, может быть… может быть…

Тут с лица Прохора вдруг сползла улыбка.

- Может быть, его об этом попросили.

- Попросили?!

- Да… Ладно, Дим, давай не будем об этом.

Но его искрометно хорошее настроение вдруг сошло на нет. И мне тоже стало как-то не по себе.

Глава 10. Заведи

Это не я, это не сон,
Это не ты, это не он -
Только мираж или мечты,
Только не мной занялся ты,
Только не лед, только не бред,
Снова твой смех, а тебя нет.
Снова не так, снова кричу,
Просто пустяк - я так хочу.

Только понять или простить,
Можно летать, но не любить,
Что-то с меня, но не со мной,
Все потерять - только лишь боль.
Это твой страх, это всерьез,
Или все так, или без слез.
Просто смеясь просто уйти,
Просто любить, но не спасти.

Тату «Заведи»

Две недели до финала.

К концу «Фабрики» все уже сходят с ума от безделья. Делать нас практически ничего не заставляют. Это, конечно, сначала кажется очень здорово, но через четыре месяца жутко надоедает. Всем уже хочется каких-то активных действий, поэтому последнее время все время возникают конфликты, все друг на друга наезжают. Даже приходящие в гости звезды как-то не радуют (да, вот так вот мы обнаглели). После памятного скандала с US5 мы все стараемся задавать им как можно больше вопросов и ведем себя, как дрессированные зайцы.

С Дэном мы все время цапаемся – не знаю, что уж там будет на гастролях. Поубивать друг друга можем. Я, главное, сам все время завожусь, и эти стычки портят мне настроение на полдня. А у Дэна с его командой, кажется, уже развлечение такое – нас поддевать. Я промолчу про то, как они нас называют. Идиоты.

Значит, когда Зара с Сашей всё время шутят на эту тему и изображают счастливую парочку, это никого не колышет. А нас все принимают всерьез. Неделю назад вот пришел Дробыш, ему явно все это уже надоело, пошутил, что «пришел продюсер, выпил из чашки Прохора – и стал смотреть на мужиков. Выпил из чашки Гурковой – и опять стал смотреть на баб». Шутить-то шутил, но при этом многозначительно так на нас на всех смотрел. Типа давайте-ка ребятки, не забывайтесь.

Ну да, признаюсь, что у нас с Прохором (вот, кстати, я после того случая даже про себя не могу его Шаляпиным называть) бешеные игры. Но мы уже просто не можем растекаться по диванам и креслам целыми днями! Может, это из-за роста. Ну не могут два лося таких здоровенных вести себя как коровы!

И еще мы наверно сходим с ума. Ржем, как больные, над каким-то бредом, который сами же придумываем. Ругаемся друг на друга самыми многоэтажными и замысловатыми ругательствами, на которые хватит нашей извращенной фантазии. Зрители, наверное, думают, что мы друг друга ненавидим. Хотя все скорее наоборот.

Мне стыдно в этом признаться, на самом деле, но я испытываю какой-то первобытный восторг, выкручивая Прохору руки, заваливаясь на него чуть ли не с разбегу и вообще применяя к нему физическую силу. Это при том, что он мой лучший друг и я действительно очень хорошо к нему отношусь. Очень. В общем, не понимаю, откуда у меня такие садистские наклонности.

Причем иногда я перегибаю палку, перестаю себя контролировать, соизмерять силу. Я несколько раз видел, что у него от моих игрищ остаются синяки. И теперь я всегда во время наших битв смотрю ему в глаза, не отрываясь, и пытаюсь понять, когда ему на самом деле становится больно. Достиг уже в этом деле определенных успехов.

Впрочем, не думаю, что эти знания мне особо пригодятся: «Фабрика» скоро кончится, а на воле вряд ли мы будем мутузить друг друга подушками. Это просто такова специфика нашей фабричной жизни.

Вот два дня назад день выдался совершенно дурной. Я на Проху реально обиделся. Приходила к нам в гости группа «Тутси», в которой теперь поет в том числе наша Сабринка. Они как пришли, так Прохор на Сабрину и повесился, как будто она ему я не знаю кто… Прилип к ней как банный лист, на колени к себе посадил, все что-то на ухо нашептывал. И все два часа, пока они у нас были, он на меня – ноль внимания. Просто вообще не смотрит в мою сторону. Я, конечно, не ревную, но нельзя же себя так вести. Что ему далась эта Сабрина? Он же про неё вообще не вспоминал ни разу! Ладно, я отыгрался: подошел к ним и сказал: «Сабрин, хорошо, что ты пришла! Прохор по тебе жутко скучал, плакал даже». Прохор глянул на меня довольно зло (еще бы), Сабрина растаяла. Поверила, дурочка. Ну и ладно. Пусть будут счастливы. Может, еще на свадьбу позовут…

В конце концов Прохор с Сабриной ушли на улицу, а мы остались выдумывать вопросы для остальных тутсей.

- Дим, ты чего такой надутый? - ко мне подсела Саша. Все-таки девчонки – они народ хоть и замороченный, но добрый. Зара и Саша со мной все равно общаются, им Дэн не указ. - Случилось чего?

- Я надутый? Ничего подобного.

- Да что ты. У тебя просто на лбу написано: «Меня обидели». Ты ведь расстроился, что Прохор так налетел на Сабрину и не обращает на тебя внимания? - добавила она вполголоса.

Я возмутился. Что она себе позволяет?

- Да ладно, не парься, это нормально. Вы ж друзья. И - знаешь что?

- Ну?

Саша наклонилась к моему уху:

- Дим, он же специально для тебя все это устроил. Поверь женской интуиции.

- Зачем?

- Хочет, чтобы ты его поревновал. Хочет убедиться, что он тебе не безразличен. Это же такой спектакль, елки-палки! А ты, как дурак, повелся на провокацию.

- Да мне вообще все равно, что он там напридумывал!

- Ну да. Конечно.

- Прекрати, Саш! Думаешь, мне не все равно, с какими девушками он общается?

- Если бы тебе было все равно, ты бы не сидел тут с таким смертельно оскорбленным видом. И мой тебе совет – не вздумай делать вид, что тебе на него наплевать. А то он может и поверить. И не будет у него такой Саши, которая бы сказала ему, что он просто слепой и не видит очевидного.

- Чего – очевидного? - я говорил все грубее.

- Того. Вы друг от друга кайфуете, и не надо убеждать себя в том, что это не так. Я вот лично к этому абсолютно нормально отношусь.

Хорошо еще, что остальные в это время вели светскую беседу с гостями и на нас аппаратная не обращала внимания. К тому же я увидел, что Саша зажимает курткой микрофон.

- Слушай, Саш, ты бред несешь, извини, конечно.

- Да? Ну вот положа руку на сердце скажи, что он тебе не нравится.

- Мы друзья, понимаешь ты или нет?

- Что-то я немного видела друзей с такими трепетными отношениями. Вы же друг от друга вообще не отлипаете!

- Это в чем ты меня пытаешься убедить? - угрожающе процедил я.

- Только в том, что если Шаляпин сейчас взял бы и уехал куда-нибудь с Сабриной, настроение поднять тебе не смог бы уже никто.

- Саш, я вот одного не могу понять: ты в начале проекта, извини, конечно, со мной заигрывала, потом мы с тобой ого-го как цапались, а теперь ты мне советы даешь.

- Просто я трезво смотрю на вещи. Девушкой твоей мне уже, видимо, не быть, так хоть друзьями будем. ОК?

- Я не против. А насчет Прохора ты совершенно не права.

- Женщины в таких вещах не ошибаются, - усмехнулась Саша. - Вот увидишь.

После ухода «Тутси» и долгих трогательных прощаний Прохора с Сабриной я поймал его, весело мурлыкающего что-то себе под нос, в коридоре.

- Знаешь, Прохор, думаю, на гастролях ты сумеешь углубить и расширить свои отношения с Сабриной.

- Она с нами на гастроли не едет. У них с «Тутси» другой график.

- Какое горе.

- Но зато там будут Мила, Кнопка…а, нет, у Кнопки парень есть… Мила, Согдиана. На нас двоих хватит. Я предпочитаю блондинок. Значит, тебе Согдиану.

- Идиот.

- Почему идиот? Спортом заниматься в дороге не выйдет, останется только заниматься сексом, чтобы не поправиться. А с кем заниматься, не друг с другом же? Я лично заранее присматриваю кандидатуры. Так как, Согдиана тебя устраивает?

- Вполне, - зло сказал я.

- Вот и славно. Все проблемы решены. Чай будешь? - и, сверкая зубами, он пошел на кухню.

Я пожал плечами. Глупо как-то получается. Он уже, значит, нас всех поделил. Типа «каждой твари по паре». Свинья ты все-таки, Прохор.

Мы про эту историю больше не вспоминали. Тем более что вчерашние события надолго снабдили нас темами для разговоров. Вчера у нас с Прохой был двойной праздник. Во-первых, ушел Дэн. Со счетом двое против троих мы его выгнали. Мы с Зарой голосовали за Сашу, Сеня с Ромой за Дэна. Хотя его последняя номинантская песня, «Маленький принц», была хороша, нельзя не признать. Вот у меня в голове не укладывается: как можно быть таким гадом и писать такие песни?

Но, кстати, у меня на этой неделе тоже была отличная песня - «Я падаю в небо». Просто суперпесня. Там хоть есть что петь, так что мне с дуэтом повезло.

Зато Прохору с ними перманентно не везет.

- Ну почему мне все время подсовывают каких-то баб далеко за сорок? - возмущался Прохор перед концертом. - Виктор Яковлевич считает, что у меня такое амплуа. Но я-то думал, что мы здесь для того, чтобы попробовать что-то новое! А Дробыш мне говорит: «У тебя внешность дамского любимца».

- Ну так что ж ты, рок хочешь петь?

- Мог бы и рок.

- Смешно.

- Конечно, народный вокал мне ближе, но…

- Вот видишь! Вы с Машей Распутиной сегодня и покажете всем народный вокал.

- Я её вообще боюсь! Этот крокодил уже пытался задушить меня в своих объятиях в прошлый раз.

- Ага, и еще говоришь, что Дробыш не прав насчет «дамского любимца»…

А во-вторых, меня вчера премировали как самого популярного фабриканта недели. Круто. Дали мне два билета на концерт какого-то рэпера, что ли, концерт через два дня. Хоть куда-нибудь выберемся! Пойду, естественно, с Прохой – с кем еще? У меня в Москве больше и нет никого.

Причем я так дико обрадовался, когда мне дали эти билеты – сам не знаю, почему. Просто я сразу же представил, как мы с Прохором наконец хоть куда-нибудь сходим, хоть как-то разомнемся, поржем на просторе. Я после концерта подошел к нему и сказал:

- Ну чего, пойдем в понедельник оторвемся? Я тебя приглашаю.

- Вот это по-царски, - кажется, он тоже был жутко рад. - Я, конечно, не понимаю такую музыку, мне ближе народное…

- Будем считать, что это народное. Только другого народа.

- М-да, но мой утонченный музыкальный вкус…

- Можешь не ходить.

- Еще чего.

***

Без Дэна сразу стало как-то просторнее. Рома с Сеней нас не трогают, Зара нам всем как мать, Саша теперь ведет себя как мой сообщник, непонятно почему, с Прохором поссориться вообще очень трудно, так что всё ОК. Правда, остатки бойзбэнда решили, что чем спать в нашей компании, они лучше переселятся в спальню к девчонкам. И переселились. Да скатертью дорожка. Меньше народа - больше кислорода.

У нас занятий теперь вообще почти никаких нет. Раньше нас хоть заставляли что-то вроде утренников устраивать, какие-то игры, сценки, всякое такое. Теперь нас бросил даже Коробка. Странные принципы: «Чему мог – научил, а дальше, дети мои, давайте сами». Как в том анекдоте про милиционера: «Ну, пистолет мы тебе выдадим, а дальше – крутись, как хочешь».

Мы вчера полдня сидели с Прохором в зале и пели песни. Все, какие вспомнили. Все остальные выли и умоляли нас заткнуться. Но мы все равно продолжали. В конце концов перешли уже на репертуарчик вроде HIM и Muse. У Прохи, кстати, нормально получается, когда он придуряться перестает.

Сегодня утром приходил Виктор Яковлевич, рассказывал, кто какие песни на гастролях будет петь. Я хотел свою новую песню «Прости за все» - а мне дали «Несерьезно». Прохор хотел «Утраченную юность» - но Дробыш резко сказал ему: «Будешь петь «Проказницу»». А он эту песню вообще терпеть не может. Прохор потом с Дробышем минут сорок наедине говорил, вышел весь красный и сказал: «Я сказал, что не буду петь «Проказницу» - значит, не буду! Я надеюсь, Виктор Яковлич это понял и не будет меня заставлять! Потому что я артист и имею все-таки право в выборе песни участвовать».

Вот что меня несколько беспокоит – так это отношение Дробыша к Прохору. Какое-то оно… ненормальное. То он всем твердит, что «Шаляпин – самый перспективный из моих артистов», то дисками в него швыряет, то спасает его от вылета и приказывает против него не голосовать, то не дает ему вообще ни одного выигрышного дуэта. У Прохора я спрашивать боюсь уже, все, хватит с меня откровений. Мне на данный момент с ним хорошо и весело, и я не хочу снова узнать о нем что-нибудь такое, от чего настроение испортится. Да, наверное, я черствый эгоист, но меня сейчас все устраивает. Я нашел себе друга, мы с ним можем поговорить практически о чем угодно. Практически. Потому что чем больше знаешь о человеке, тем больше чувствуешь себя зависимым. А вот этого я точно не хочу. У меня защитные инстинкты срабатывают, когда мне в душу лезут. И у Прохора тоже. Поэтому мы друг к другу и не лезем. Я не хочу зависеть от него. Он не хочет зависеть ни от кого. Приятели мы, просто приятели.

Так, чего-то меня заносит. Просто почему-то последнее время (видимо, после того дурацкого разговора с Сашей), когда в моих мыслях появляется Проха, я сразу начинаю убеждать себя, что ничего не происходит, что мы даже не друзья, а так, хорошие знакомые по воле обстоятельств. Сам себя накручиваю.

Глупо. Шизофрения какая-то. Я главное потом опять его вижу – и про всё это забываю. А потом меня по ночам мучают мысли вроде: «Ну и что, что с ним весело. У меня и без него знакомых полно, и вообще есть в жизни чем заняться… Но Прохор, что у тебя там с Дробышем такое? Что значат те твои слова: «Может быть, его попросили»? Кто попросил? Почему у меня на душе так муторно и неспокойно? Такое чувство дурацкое. Как будто что-то случится…»

- Дим, ну хорош уже ворочаться! Крутится, крутится, как тюлень, спать не дает. - Прохор приподнял от подушки взлохмаченную голову. - Чего такое-то? Который день уже. Если у тебя бессонница – сходи к Гургену Степановичу, попроси таблетки.

- Нормально всё.

- Дим, ну что ты, а… Это ты из-за того, что финал скоро? Или по дому соскучился? Или все вместе как-то?

- Не знаю… Всё вместе, наверное… Мысли какие-то дурацкие в голову лезут. Спать совсем не хочется.

- Ну потерпи, немного осталось, - я почувствовал его горячие пальцы у себя на руке. - Все будет хорошо, гастроли, все дела. Поедем по всей России, новые места посмотрим, будет весело. Ты только не дрейфь, надо последние дни уж так досидеть, чтобы всем надолго запомнилось. А если мы будем киснуть, зрители за нас не будут голосовать.

- Слушай, Прохор…

- А?

- Мы ни разу об этом не говорили, но у тебя точно есть мнение на эту тему… вот ты как думаешь, кто выиграет?

- Если честно или если реально?

- Если честно.

- Ты.

- А если реально?

- Если реально – у тебя два сильных конкурента: Сеня и я. Сеню Дорбыш будет раскручивать как представителя «Челси», я тоже сильный артист и он, как я уже сказал, имеет на меня виды. И Зару не стоит сбрасывать со счетов, тут у Дробыша тоже шкурный интерес. Так что борьба будет не шуточная. Со счетов можно сразу сбросить разве что Сашу и Рому. Они на победителей не тянут. И, повторяю, если оценивать честно, кто добился наибольших результатов за ограниченное время – то ты. Простой парень из Белоруссии, пришел, увидел, победил… Тоже красивая история. Так что у тебя есть все шансы.

- Ты говоришь так, как будто не хочешь выиграть. А где же твое знаменитое честолюбие?

- Берегу для более подходящего случая. Еще будет случай продемонстрировать, не сомневайся. А ты очень хочешь выиграть?

- Не знаю. Вот честно – не знаю. Хочу, конечно, но…

- Не очень страстно?

- Ну да.

- Я понимаю. А я вот, например, хочу выиграть. И победу готов уступить, пожалуй, только тебе. Но проблема в том, что из четверых реальных претендентов на победу: ты, я, Зара, Сеня, - кто-то один даже не войдет в тройку лидеров. И вот кто это будет – предсказать не может пока никто. Как договорятся.

- Кто, зрители?

- Какие зрители? Ох, святая белорусская простота! Они тут вообще ничего не решают. Это так, для виду. На самом деле роль играть будут только Дробыш, Аксюта, Эрнст и директор MTV. И обстоятельства. Так что давай, не парься. Пусть будет, как будет.

***

Неделя до финала.

Вчера был последний отчетный концерт. Нас покинул (я уже начинаю говорить, как Чурикова) Рома. Чего, впрочем, и следовало ожидать. Нас осталось пятеро.

Да, вчера произошло одно странное событие. На самом деле странное.

Расскажу по порядку.

Я вчера пел с Гариком Сукачевым (и кто только это придумал! Он смотрел на меня так, как будто ему на подпевки поставили хор детского сада). Прохору, как он сказал, «выдали очередную порцию баб», Лолиту и А-студио. А я пел еще и сольный номинантский номер.

Вот если честно – я не очень сильно волновался. Почему-то не верилось, что меня теперь уже могут выгнать. Может, это меня Прохор убедил, не знаю.

А Зара, которая тоже была номинирована, должна была во время концерта петь с Киркоровым. Он у нас уже был, еще в начале, пел с кем-то из девчонок. И вот сегодня опять почтил нас своим присутствием.

И вот стоим-сидим мы все кулисами, ребята бегают, готовятся к номерам. Тут открывается дверь и заходит Филипп Бедросович. Кивает всем, спрашивает, где Зара, потом подходит к Прохору и начинает о чем-то с ним разговаривать. Очень тихо. Я думаю: «Ого, а Проха-то не врал, оказывается, насчет того, что знаком с Киркоровым!». И я - не знаю, зачем, - пользуясь общей суматохой, постарался незаметно переместиться поближе к ним. Сделал вид, что ищу что-то на столе. И услышал только одну фразу:

- Я не советую тебе играть со мной в такие игры, Проша. Будь поосторожнее. Не мне тебя учить. Ты сам все понимаешь, ты мальчик неглупый.

Прохор что-то ответил, не переставая улыбаться, и дальше разговор пошел так тихо, что я уже ничего не мог разобрать и, решив не нарываться, пошел в гримерку.

А после своего выступления Киркоров подошел ко мне. Я этого не ожидал совершенно, растерялся, не зная, что сказать. А говорить ничего и не пришлось, он начал сам:

- Дима, я давно хочу сказать, что ты очень талантлив, мне кажется, что из тебя выйдет большой артист.

- Спасибо, - пролепетал я. Не каждый день мне такие комплименты делают, это точно.

- У тебя большое будущее и мне кажется, что мы с тобой еще споем. И споемся. А на память об этом дне, когда ты в последний раз участвовал в отчетном концерте и когда мы с тобой заложили основы будущего сотрудничества, я хочу сделать тебе маленький подарок.

Он достал из кармана своего цветастого балахона что-то вроде брелка или медальона и протянул мне. На брелке было написано «Love XXX».

- Не стоит благодарности. Такой вот забавный сувенирчик. И запомни: я пою только с победителями. Постарайся выиграть и не бойся расталкивать при этом конкурентов. Таковы уж правила игры. Ну, удачи тебе. Еще увидимся.

И он царской походкой направился к выходу.

Последний раз автобус вез нас с концерта в «Звездный Дом». На следующей неделе – «Олимпийский»… Ох, что ж там будет…

- Кстати, Прохор, а о чем это вы с Киркоровым разговаривали? Было такое впечатление, что вы здорово знакомы.

- Да так, - промямлил Прохор. - Знакомы немножко. А что?

- Ничего. А со мной знаешь, что сегодня было?

И я рассказал ему про историю с брелком.

- Вот, и напоследок он сказал: «Постарайся выиграть. Ну, удачи». Представляешь, Проха? Прохор… ты чего? Что с тобой?

- Н-ничего.

- Что ты такой бледный?

- Не знаю. Душно здесь… Последний концерт, перенапряжение. Ты рассказывай, продолжай.

- Да я уже рассказал всё. Офигеть вообще, правда? Прохор… да что такое?!

- Ничего… Дим, пообещай мне одну вещь.

- Ну?

- Ты не будешь носить этот брелок с собой. Спрячешь куда-нибудь подальше. И не будешь принимать слишком уж всерьез такие комплименты. Договорились?

- А чего это ты так взъелся?

- А ничего! Я могу тебя хоть о чем-то попросить?

- Ладно, всё. Ты бешеный какой-то, Прохор. Неадекватный абсолютно.

Весь вечер мы молча собирали чемоданы. Настроения не было никакого. Прохор вообще ходил какой-то подавленный, а меня еще больше, чем все последние дни, мучило смутное и тягостное предчувствие. Предчувствие какой-то приближающейся беды. С которой я, финалист «Фабрики Звезд-6» Дима Колдун, ничего не могу сделать.

Ночью мы оба долго не могли заснуть. Ни о чем не разговаривали, просто лежали и знали, что другой не спит. И уже задремывая, я услышал, как Прохор ворочается и что-то бормочет. Я снова открыл глаза и прислушался. Из его бормотания я различил только два слова, которые он в полусне упрямо и зло повторял, видимо, даже не осознавая, что говорит вслух:

«Не надо» и «Не позволю».

Глава 11. Ничья

Любые отдам мечты
За то, чтоб туда, где ты.
Ты знаешь меня,
Я всё променяю,
Любые отдам мечты.

Профиль и анфас,
Живыми возьмут не нас.
Мы отвернемся,
Мы ведь вернемся,
Мы не в последний раз.

Только ты знаешь, я
Очень хочу тебя.
Я ведь теперь
Ничья…

Просто это рефлекс -
Наш неправильный текст.
Или словами
Что-то сломали,
Или соврали без.

Страх одиноких глаз,
Никто не пойдет за нас.
Каждый один,
Не уходи,
Мы не в последний раз…

Только ты знаешь, я
Очень хочу тебя.
Я ведь теперь
Ничья…

Тату «Ничья»

- Ну что, ничья? - задыхаясь, спросил я.

- Ничья, ничья, - пробормотал Прохор, выпутываясь из одеяла. - Ради последнего раза будем считать, что победила дружба.

Кровать Сени, на которой мы валялись (лежбище Прохора мы уже доломали с утра), свидетельствовала о яростной борьбе. В честь последнего дня нашего пребывания в «Звездном Доме» мы решили как следует отвести душу и целое утро дрались подушками, тапками, одеялами и вообще всем, что попадалось под руку. Я был уже вообще без сил. Ну Прохор – соответственно.

В комнату заглянул Сеня.

- Слушайте, опять мне кровать, небось, сломали? Ну вы идите развлекайтесь куда-нибудь в другое место! Хотя… для того, чтобы развлекаться, вам хватит и кровати.

Мне было весело.

- Сеня, присоединяйся! - заорал я, заваливаясь на Прохора. - Разнообразь нашу программу! А то нам вдвоем уже скучно становится!

- Тьфу, идиоты… - Сеня быстро ретировался, провожаемый нашим хохотом.

- Здорово ты его, - одобрил Прохор и вдруг приподнялся на локтях и спросил: - А что, тебе уже правда скучно? Или ты это так просто сказал?

Мне захотелось сделать что-нибудь эдакое. И я схватил его за плечи, повалил обратно на кровать и пробормотал:

- Глупости говоришь, Прохор… Ты же знаешь… ты такой идиот, но с тобой не бывает скучно… уж что-что, а скучать…не приходится.

Он секунду смотрел мне в глаза, потом хмыкнул и сбросил меня.

- Нет уж, Дим, такие игры не для Звездного Дома, - в глазах у него горел какой-то лукавый смеющийся огонек.

Я встряхнул головой. Да что на меня время от времени находит? Просто мы уже все соскучились по теплу и ласке, вот и жмемся друг к другу. Это же естественно…

Я перевел разговор на другое:

- Слушай, а ведь сегодня онлайн закончится. Но, надеюсь напоследок мы хоть всех развлекли. А, как думаешь?

- Естественно. Мы все время всех развлекаем. Если бы не мы, все бы тут от тоски подохли. Дорогие зрители, - Прохор поискал глазами камеру, - оцените наш вклад в историю мирового юмора и спорта! Голосуйте за нас! Спасибо. И вообще, серьезно, спасибо вам за всё. За то, что наблюдали за нами – хоть это иногда, признаюсь, и раздражало. За то, что голосовали за нас.

- За то, что выгнали всех наших врагов, - прибавил я.

- За то, что вообще дали нам возможность узнать самих себя получше. Измениться как-то… Потому что когда за тобой наблюдают столько людей – это сразу ответственность какая-то. Начинаешь думать, что говоришь…

- Знаешь, Прохор, ты-то как раз иногда не особо думал, что говоришь.

- Взаимно.

- Нет, серьезно. Вот я сам не могу понять, зачем мы выливали друг на друга столько грязи.

- Ну должно же быть какое-то словесное сопровождение всей этой вольной борьбы. Если бы мы это делали молча – выглядело бы так, как будто всё происходит серьезно, - назидательно проговорил Прохор.

- Интересная теория.

- Даже жалко, что всё уже кончается… Я у себя дома теперь поставлю везде камеры и попрошу соседей за мной наблюдать. А то я уже как-то без этого не могу. Как это так – никто не смотрит? Непорядок.

- Придурок. Мне вот, если честно, уже надоело. Я очень люблю наших зрителей, но хочется уже отдохнуть.

- Да отдохнешь, не боись. Знаешь, надо что-то сказать зрителям на прощание.

- Начинай, - вздохнул я, приподнимаясь на локте.

- Вот рядом со мной сидит… лежит, точнее… мой лучший друг.

Я внутренне вздрогнул. Прохор почти никогда не говорил о дружбе, всегда отшучивался, и я только один раз до этого слышал, чтобы он вообще назвал меня своим другом. А тут… С чего это он?

Прохор между тем продолжал, одновременно раздумывая о чем-то и говоря:

- Да, мой лучший друг. Удивительный человек. Абсолютное НЛО. Никогда не знаешь, о чем Колдун думает. Правда, часто срывается и несет какой-то бред. Если б кто-нибудь другой такое мне говорил, я бы дал в морду. Но на этого… не могу обижаться, хоть убейте.

Он смотрел то на камеру, то на меня, с каким-то таким выражением лица…полуулыбаясь, полусерьезно, чуть прищурившись, притаившись, ожидая, что я на это отвечу.

Я не смог придумать ничего лучше, чем сказать:

- Ну ты, положим, тоже та еще вещь в себе. Тебя пока расшифруешь... А у других все мысли на лбу отпечатываются - как бегущая строка…

Это была правда. А сколько времени и сил я потратил, чтобы расшифровать тебя, понять, что у тебя на уме – про это зрителям знать не обязательно.

- Вот мы выйдем отсюда, и, может, не увидимся больше. Будем встречаться только на концертах, кивнем так друг другу: «Привет, Колдун – Привет, Шаляпин» - и разойдемся.

А ведь он не хочет, чтобы так было. Я тоже не хочу. Но тебе, Прохор, незачем об этом знать.

- Да лааадно, - протянул я как можно развязнее. - Ты меня еще будешь на Русском Радио заказывать. Ну, или я тебя.

- Кстати, о Русском Радио. У меня от них две жилетки осталось, а зачем мне две? Давай по-братски поделимся: я тебе жилетку, а ты мне барабан от MTV.

- Действительно – на черта мне два барабана? - пожал плечами я и мы оба засмеялись.

Барабаны поделены. Чемоданы собраны. Онлайн отключен. Делать здесь нам больше нечего. Хочется на свободу.

- Знаешь, вот мы сейчас рвемся отсюда выйти, а потом ведь будем с ностальгией вспоминать всё, что здесь было. Еще обратно захотим.

- Возможно. Но не сейчас… не сейчас. Сейчас я не жалею, что все заканчивается…

***

29 июня. Утро.

Автобус везет нас в «Олимпийский». Мы вышли за порог Звездного Дома навсегда. Я не жалею, Прохор. Я не жалею.

Когда автобус остановился рядом с «Олимпийским» и мы вышли на улицу, я посмотрел в низкое, серое, влажное московское небо и чуть не заплакал. От счастья.

Прохор стоял рядом со мной, засунув руки в карманы своей любимой куртки с надписью «South Africa», и тоже смотрел вверх.

Видимо, не только мы двое – все думали об одном:

Все закончилось. Вот все и закончилось. Каким бы ни был вечером финал – для нас все закончилось в тот момент, когда мы вышли из автобуса перед «Олимпийским».

И пошли по мокрому асфальту навстречу славе и счастью. По крайней мере, так мы тогда думали.

***

Первым впечатлением для всех была встреча с остальными «фабрикантами», со всеми, кто не дошел до финала. В начале нас все-таки семнадцать человек было.

Конечно, некоторые из них мне глубоко до лампочки – какая-нибудь там Арина Рыженкова, или Ольга Воронина. Они ушли настолько быстро, что я как-то даже с ними толком знаком не был. Но вот был люди, которых я увидел с огромным удовольствием: Леша Хворостян, например. Он у меня вызывает… даже не знаю, как назвать. Чувство огромного респекта, пожалуй. Он выбрал себе отличный стиль и, думаю, через некоторое время сможет заменить Расторгуева (надеюсь, представители группы «Любэ» не узнают о моем мнении на этот счет). Или вот Согдиана. Все-таки она классная: таинственная такая восточная дэвушка. Хорошей женой будет, однозначно. Хотя чего-то я не о том думаю.

Сабрина была страшно рада нас всех видеть, Прохор, правда, к ней поохладел со времен последней встречи. Корзин вис на Саше Гурковой (эта бледная немочь – явно не пара эффектной и неглупой Сашке… Чего вообще со мной сегодня? Что за бабская манера – мысленно оценивать товарищей? Видимо, это нервное); Юля висла на Сене (вот уж хорошая парочка); Мила проверяла, нравится ли она еще Прохору; девушки, вылетевшие еще вначале, вроде Рыженковой, пытались обаять всех и сразу…и вообще примерно полчаса в холле царила веселая и бестолковая кутерьма, всегда сопровождающая встречи и прощания большого количества людей.

Потом пришел Андрей Сычев, наш режиссер постановщик, и заворчал, что такими темпами мы и до вечера не управимся и что надо уже начинать репетировать.

И мы начали…

Я, честно сказать, почти не помню, как прошли следующие часы. Все носились по сцене и за сценой, наталкиваясь друг на друга и давая порой противоречащие друг другу указания. Каждый хотел высказаться по поводу того, как всё сделать лучше, и Сычев уже охрип всем и каждому объяснять свою продуманную концепцию. Пусть все номера и выглядели так же, как во время отчетных концертов, но всё это великолепие надо было как-то «творчески переосмыслить», по словам всё того же Сычева.

Дробыша с Аксютой не было, они вообще сразу куда-то исчезли, но, может, так было и лучше. Мы погрузились во всю эту подготовительную суету, и это помогло как-то отключиться от мыслей о том, как распределятся места.

- Колдун, ты должен СРЫВАТЬ с себя майку! Не снимать, а срывать! Ты перед девушками будешь с такой скоростью раздеваться, а сейчас надо БЫСТРО и ЭФФЕКТНО! Ты меня понял?

- Да.

- Ну вот и давай, порви эту чертову майку!

…

- Я не по-ни-ма-ю: как можно забыть слова собственной песни?! Дим, ты можешь уже в конце концов запомнить: начало припева второй раз Кэти поет ОДНА! Нету тебя там, запомнил? Так прекрати открывать рот под слова «Я не могу без тебя, я все думаю о нас!»

…

- Взгляд должен быть более сексуальным! Ты должен так слегка свысока говорить: «Это несерьезно! Все под контролем, детка, расслабься!». К данному моменту ты уже себе наработал такой имидж, понимаешь? Так что сделай свои фирменные глаза и пой!

Надо сказать, я действительно все делал не так. Просто когда я вышел на сцену «Олимпийского» и представил, что всё это огромное пустое пространство, все эти ряды, уходящие к потолку и теряющиеся в полутьме, будут заполнены народом, - мне стало не по себе. Невозможно было перестать думать о том, что будет, если посреди выступления у меня вдруг отключится фанера. Или я споткнусь о какой-нибудь из многочисленных проводов. Или (и вот это была самая страшная мысль) я увижу, что все эти зрители не хотят меня слушать. Что им все равно. Мы ведь до этого выступали только в маленькой студии, где присутствовали почти только родственники и друзья фабрикантов. А сейчас – тысячи людей, и непонятно, что будет в их глазах, и как вообще они отреагируют на нашу работу. Самое страшное – это равнодушие… Но тем не менее я понимал, что надо взять себя в руки и прекратить мандраж. Иначе точно провалишься.

Полного концертного плана никто из нас в глаза так и не видел, поэтому шел постоянный обмен информацией на тему «Кто же в конечном итоге что поет». По разговорам я понял, что распределение номеров какое-то странноватое: очень много будут петь «Челси», Мила (все-таки я оказался прав насчет того, что Виктор Яковлевич будет её продвигать), Согдиана. Я тоже, кстати. Конечно, я за всех вышеперечисленных очень рад, но мне было, мягко говоря, неприятно, когда ко мне подошла зареванная Саша и рассказала, что ей оставили только один дуэт, с Лолитой. И один сольник. А у меня, например, сольник и четыре дуэта, при том что мы оба финалисты. Непонятно это всё. Я хотел найти Прохора, спросить, какие же песни он в конечном итоге будет петь, но его нигде не было. Как сквозь землю провалился.

Мы репетировали уже часов шесть подряд, и голова просто шла кругом. Никто уже ничего толком не понимал, все просто послушно делали то, что скажут. Наконец Сычев вроде бы остался доволен и велел прогнать еще раз весь концерт от начала до конца, поскольку выступление уже через три с половиной часа, а еще гримироваться, одеваться и так далее. Мы толпой вывалились на сцену и запели «Круто ты попал». И тут я первый раз за последние несколько часов увидел Прохора.

Что-то произошло. С ним явно за это время что-то произошло. У него было такое лицо, как будто он еле-еле сдерживается, чтобы не заорать, не заплакать, не нагрубить, не забыть слова, или что там еще может быть.

Что-то произошло. Что-то случилось.

Я чуть было не начал проталкиваться к стоящему на другом конце сцены Прохору прямо сквозь ряды поющих фабрикантов, но вовремя вспомнил про нашего постановщика, наблюдающего за нами орлиным взором. Нет, надо продержаться до конца номера…

За кулисами я подскочил к Прохору, заглянул в глаза. Выражение лица у него было какое-то мертвое.

- Ты чего? Что случилось?

- Ничего. Правда, Дим, ничего. Все нормально.

- Слушай, мы друзья или нет?

Прохор промолчал, неопределенно поведя головой. Я расценил этот жест как согласие.

- А раз друзья – расскажи, что такое. Мне надоело уже из тебя всё клещами вытягивать. Ты же прекрасно знаешь, что мне не все равно, что с тобой происходит, так что не надо вот этого. Рассказывай.

Прохору с видимым трудом наконец удалось слегка улыбнуться:

- Дим, пожалуйста, не спрашивай ни о чем, будь другом, а? Все-в-по-ряд-ке.

И он отошел в сторону, делая вид, что срочно должен выяснить какие-то вопросы с осветителем.

Ох-хо-хо… Ну что такое опять…Что за тайны мадридского двора…

Из размышлений меня вывел голос неизвестно откуда появившегося Виктора Яковлевича:

- Так, Андрей, прости, что я прерываю репетицию, но мне надо срочно переговорить с ребятами. Поэтому прошу Колдуна, Шаляпина, Бородина, Гуркову и Зару за мной.

Он привел нас в какое-то административное помещение, присел на край стола, обвел нас всех взглядом, вздохнул и начал:

- Ну что ж, мальчики и девочки. У нас всю первую половину дня продолжались переговоры по поводу распределения мест. Это было нелегко, поскольку все вы достойны войти в тройку лидеров. Но таковы уж правила игры. Я вам говорю это сейчас, чтобы вы успели как-то морально подготовиться и продумать, что вы скажете. Чтобы не стоять на сцене с открытым ртом и не хлопать глазами. Зрителям нужно шоу, бурные реакции и красивые, но искренние слова. Озаботьтесь этим, пожалуйста. Итак… Я не Яна Чурикова, я кота за хвост тянуть не буду, просто скажу: первое место – Колдун, второе – Сеня, третье – Зара.

На минуту в кабинете воцарилось абсолютное молчание. Все пытались осмыслить, прочувствовать и понять, что только что произошло. Я лично стоял как громом пораженный. Голова была пустая, как мыльный пузырь, и в ней медленно плавала одна мысль: первое место?! Я – победитель?! У меня – первое место?! Значит, прав был Прохор…так, стоп. Прохор. А почему…

Я обернулся на него: он стоял, опустив голову, и ковырял край стола.

И вот тут к первой мысли присоединилась вторая, заслонив её собой, заполнив всё пространство: но почему с ним-то так поступили? Я был настолько не готов к тому, что Прохор, талантливый (я на самом деле так считал, хотя ни за что бы не сказал этого вслух) артист с хорошим голосом, любимец Дробыша, может не войти в тройку лидеров, что это казалось каким-то абсурдом. Мозг отказывался переваривать эту информацию.

Я даже предположить такого не мог. Это какая-то ошибка, наверное. Я обвел взглядом присутствующих: Сеня весь красный, с расширившимися блестящими глазами (он уж точно на второе место не рассчитывал), спокойная, как всегда Зара, притихшая Саша, все еще не поднимающий головы Прохор и Дробыш, пристально наблюдающий за нами.

Во мне боролись два противоречивых чувства: с одной стороны ужасно хотелось как-нибудь надерзить Дробышу, например, похлопать глазами и невинно так поинтересоваться: «Простите, Виктор Яковлевич, а кто это «вы» так решили? Я думал, всё решают зрители. Думал, что всё по-честному». С другой стороны, не хотелось нарываться. Мне-то уж точно грех жаловаться.

Победило второе чувство. Я прикусил язык и ничего не сказал.

Мы вышли за дверь, а я так и не придумал, как вообще себя вести. Подойти к Прохору и сказать «Мне очень жаль», на что он ответит «Поздравляю с победой»? Это будет выглядеть, как сцена из дурной американской драмы. Не говорить вообще ничего? Тогда он решит, что я уже почувствовал себя победителем и зазнался. В конце концов я остановился на нейтральном варианте: подошел к Сене, хлопнул его по плечу и сказал «Поздравляю!». Улыбнулся Заре – уверенно. Улыбнулся Саше – сочувственно. А потом подошел к Прохору и просто пошел рядом с ним, касаясь плечом и ничего не говоря.

Опять репетиция, потом гримерка, потом опять репетиция. Я уже получил свою долю кайфа от осознания своей победы, но никак не мог избавиться от мысли, что с Прохором определенно что-то не то. У него уже третий час вид какой-то совершенно отлетевший. Причем я ведь его знаю, это какая-то неадекватная реакция на происходящее: он бы в любом случае заулыбался еще больше и сделал вид, что он здесь вообще самый счастливый. А тут – он в какой-то прострации, лицо несчастное, ничего не говорит и главное – избегает меня. Стоит мне к нему приблизиться – тут же уходит.

Я уже потихоньку начинал закипать. Ни хрена себе самолюбие – своей постной миной всем на нервы действует, да еще и со мной разговаривать не хочет. Что, Легенда, проигрывать мы не умеем? Получил фашист гранату? Думал, папочка Дробыш и твои неизвестные покровители за тебя заступятся, а не вышло ничего?

А ведь я думал, что ты не такой. Что ты свою обиду и дурацкое самомнение засунешь куда подальше и не будешь всем настроение портить. Хотя, кажется, всем, кроме меня, плевать на твое настроение. И я тоже, знаешь ли, не нанимался в такой день за тобой бегать с утешениями.

Около шести начали съезжаться зрители. Мы смотрели в окна, как они всё прибывают и прибывают, и у меня просто голова кружилась оттого, как их много. В основном дети, что самое смешное. С мамами и папами, братьями и сестрами, бабушками и дедушками. У меня как-то кольнуло в груди от этого: у нас тут уже такие взрослые страсти, такие запутанные чувства, такие серьезные мысли, а эти дети пришли на нас смотреть. Нас слушать. И они просто хотят праздника. Мы не имеем морального права их подвести. Надо, чтобы этот вечер запомнился им как праздник. И надо постараться и выложиться на все сто. Даже если на душе и скребут кошки… да уже даже не кошки, а какие-то африканские тигры. Все равно.

Так я в первый раз увидел наших зрителей – тех, кто находился по другую сторону камер, тех, кто наблюдал за нами откуда-то сверху, как многоглазое божество. Тех, ради кого мы вообще на данный момент существовали.

Мы продолжали репетировать – а сквозь стены я слышал галдеж, и шум, и шаги всех этих людей, большинство которых гораздо младше самых младших из нас. И постепенно на смену упоению победой, обиде и злости на Прохора пришло спокойствие. Абсолютное невозмутимое спокойствие.

Так и должно быть. Все так и должно быть. Все будет хорошо, жизнь ведь только начинается... И сегодня наш вечер. Мой вечер.

Делай, что должен, - и будь, что будет.

Глава 12. Дуэт

Некоторым людям свойственно петь,
Отдельным из них - в ущерб себе.
Я думал, что нужно быть привычным к любви,
Но пришлось привыкнуть к прицельной стрельбе.
Я стану красивой мишенью ради тебя;
Закрой глаза - ты будешь видеть меня, как сны;
Что с того, что я пел то, что я знал?
Я начинаю движение в сторону весны.

Некоторым людям свойственно пить -
Но раз начав, нужно допить до дна.
И некоторым людям нужен герой,
И если я стану им - это моя вина;
Прости мне всё, что я сделал не так,
Мои пустые слова, мои предвестья войны;
Все назад! Я делаю первый шаг,
Я начинаю движение в сторону весны.

Аквариум «Движение в сторону весны»

- Дим, повернись! И посмотри так исподлобья… Теперь откинь челку… Круто! Креатив!

Александр Жданов, наш официальный фотограф, был, как всегда, преисполнен энтузиазма.

- Так, Сеня, обними Юлю и респектни фотоаппарату! Молодца! Дэн, присоединяйся. Рожки можешь Юле поставить…нет, Сеня будет против, ладно, не надо… Кнопочка, красавица, сделай глазки! Супер! Отлично! Я вас сегодня целый вечер доставать буду, так что привыкайте. И, кстати, я с вами еду потом в Питер и в Минск. Но мы сработаемся, ребята, вы классная креативная команда!

Со Ждановым мы познакомились сразу после кастинга. Неизвестно, где Дробыш нашел этого сумасшедше энергичного парня с крашеными в ярко-белый цвет волосами и забавным круглым лицом, но он явно не прогадал. Ждановского энтузиазма хватало на всех, он для каждого, от продюсера до реквизитора, ухитрялся найти пару слов, и невероятно умел поднимать окружающим настроение. Видимо, поэтому он в таком молодом возрасте смог пробиться сквозь столичную тусовку фотографов к вершинам профессии: мы слышали, что недавно он был официальным фотографом на «Евровидении», и явно не собирался останавливаться на достигнутом. Словом, Жданова мы всегда были рады видеть.

- Во время концерта я буду фоткать за кулисами – эксклюзив, так сказать. Потому что то, что будет на сцене, и без меня куча народу увековечит… Ой, Согдиана, а можно я тебя на фоне вот этой колонны фоткну: креативно будет!

Концерт, конечно, задержали. Такова, видимо, судьба всех крупных мероприятий: когда куча народу пытается что-то организовать, неизбежно возникают накладки: то оказывается, что декорации не закончили монтировать и надо поменять порядок номеров, то вдруг отключается фонограмма, то операторы не знают, какую камеру куда ставить с учетом того, что осветители поставили источники света не там, где собирались. Операторы идут ругаться к осветителям, те говорят, что так им велели гримеры, потому что «если будет так, как вы хотели, те, кто на левой стороне сцены, будут бледные как черт знает кто».

Все эти разборки я слушал вполуха, пока меня приводили в порядок гримеры. Большая часть головы была занята мыслями о том, как же пройдет сегодняшний вечер. И как я буду себя чувствовать, когда всё это закончится.

Наверное, хорошо. Как победитель.

Мысли снова вернулись в приятное русло: победа. Даже до конца не верится. Нет, ладно, не буду об этом думать. Но как только мне удавалось заставить себя не думать о победе, я поневоле начинал думать о Прохоре. Что-то в его поведении сильно задело, зацепило меня. Потом я понял: то, что он отказался ответить на такой простой вопрос: что случилось? Значит, он мне не доверяет. Несмотря ни на что. Значит, как доходит до дела – всё, мы уже не друзья.

«Дима, извини, но мне надо бежать: дела, пойми, дела, дела…»

Скажу честно: мне вот это сильно действовало на самолюбие и на нервы. Я покосился на Прохора, которого причесывали за три кресла от меня. И опять кольнуло: нет, что-то не так. Даже жалко его стало. И опять всё по кругу, черт возьми…

Наконец, к половине восьмого всё более-менее утряслось, и нам разрешили выходить на сцену. Зрители, судя по неровному гудению голосов в зале, были все в нетерпении. Я осторожно выглянул – и аж голова закружилась: сколько народу, мама дорогая… В голову пришла дурацкая мысль: если все они начнут кидаться помидорами, меня просто погребет на сцене. Будь здесь Прохор – он бы нашел, как развить эту мысль… Я нервно усмехнулся.

Я никогда не забуду этот момент: когда мы стояли за сценой и ждали сигнала от Чуриковой. Все чуть ли ногти не грызли от волнения. И наконец…

- Всё, ребят. Пошли! - послышались первые аккорды «Круто ты попал».

Весь номер я старался не думать о тысячах людей, слушающих нас, но, кажется, улыбка всё равно выходила натянутой от волнения. Я покосился на остальных: то же самое. Коленки трясутся – а улыбаться надо. Даже Прохор взял себя в руки. Правда, у него получалась какая-то жалкая пародия на самого себя. Видать, совсем плохо дело.

Он словно почувствовал, что я на него смотрю, и обернулся. Я поспешно отвел глаза.

Обойдешься.

Допели… Кажется, хлопают… Прямо на сердце полегчало. Спасибо вам всем за эти аплодисменты. Реально спасибо…

Вторым номером выступал Киркоров. Он тут до этого полдня был, я его несколько раз мельком видел, но поздороваться не решился. Наконец, на третий раз он мне кивнул. Узнал, значит. Некстати всплыла в голове его тогдашняя фраза: «Я пою только с победителями», вызвав на лице глупую улыбку. Захотелось подойти и сказать: «Ну что, Филипп Бедросович, будем петь?», но, конечно же, я этого не сделал. У меня вообще такое часто бывает: хочется кому-нибудь что-нибудь эдакое сказать, но приходится прикусить язык и улыбаться, – а то потом лишних проблем не оберешься. Все свои дурацкие мысли я мог тут же озвучивать только с Прохором.

Итак, Киркоров пел, а мы стояли на заднем плане и махали флагами. В чем тут была концептуальная сычевская мысль, никто так и не узнал. Я время от времени посматривал на Прохора – мне уже стало не по себе: судя по глазам, он вообще не в теме. И это подобие улыбки на лице – от него еще страшнее… В какой-то момент в голову закралась дурацкая мысль: сейчас он что-нибудь сделает. Бросит флаг и уйдет за сцену. Или выхватит у Киркорова микрофон и что-нибудь такое выдаст… Конечно, я тут же одернул себя: не идиот же он все-таки.

Но конца номера я дождался еле-еле, зло думая про себя: «Спасибо, Шаляпин липовый: благодаря тебе я в полной мере наслаждался концертом». И когда мы наконец ушли за сцену, я собрался решить все вопросы прямо на месте. Здесь и сейчас.

Дальше все произошло очень быстро: на сцене начинал петь Серега, его пение за сценой было слышно на полную мощность, а я подошел к Прохору, схватил его за рубашку и крикнул прямо в ухо: «Надо поговорить».

Прохор отшатнулся и хотел отойти. Я притянул его обратно и потащил в гримерку, бормоча: «Ну уж нет, мы всёёё сейчас выясним». Я еще поймал на себе странный взгляд Киркорова, успел заметить сальные ухмылки Дэна и Ромы, – а Прохор уже резко вырвал руку.

- Я не собираюсь ничего с тобой обсуждать.

- Ах, не собираешься?

Конечно, надо было плюнуть и уйти. Не хочет – как хочет. Но стало обидно. Я грубо схватил его за предплечье и потащил за собой по коридору. Дернул первую попавшуюся дверь – это оказалась какая-то гардеробная – и толкнул его внутрь. Видимо, слишком сильно: он еле успел выставить вперед руки, чтобы не удариться о стену.

- Ты что, совсем ох**л, Колдун? Мозги от радости перекосило?

Я подошел вплотную и привычным жестом вжал Прохора в стену. Промелькнула мысль: это уже становится доброй традицией. Каждый раз, когда у нас происходят какие-то объяснения, повторяется та же мизансцена. Почему-то в такие моменты представляется очень важным установить какой-то физический контакт. Инстинктивно кажется, что так до него быстрее дойдет то, что я хочу сказать.

- Значит, так, - я говорил быстро, время и правда поджимало. - Либо ты мне сейчас, сию секунду, в двух словах рассказываешь, что за хрень с тобой происходит, либо я запру дверь изнутри и сорву концерт. Понял? Ты меня знаешь, я могу.

Кажется, прозвучало достаточно угрожающе. Прохор секунду глядел на меня, изучающе, чуть склонив голову набок, потом бросил:

- Ладно. Но от больших знаний, как известно, быстро стареют…

- Короче.

- Да ты и сам потом будешь не рад.

- Еще короче.

- Хорошо. Ты сам этого хотел, - голос у Прохора был ровный, и прищуренный вызывающий взгляд никаких хороших новостей не предвещал.

Впрочем, я его не ради хороших новостей сюда притащил.

- Значит, так. Сегодня днем Дробыш вызвал меня к себе и сказал, что очень мной недоволен. И он, и еще кое-кто. Что мы с тобой слишком много себе позволяем, что наше двусмысленное поведение привлечет в аудиторию представителей… ненужных меньшинств. Что про нас и так ходят слухи, что для нежной детской психологии поклонниц это всё слишком и что, короче, мы мешаем ему зарабатывать деньги. Уж не знаю, почему он решил сказать об этом именно сейчас, но, видать, были причины. Так что либо мы прекращаем общаться, либо – цитирую дорогого Виктора Яковлевича – «я вас раздавлю как артистов. Обоих». Я не собирался тебе это всё говорить, но ты меня в очередной раз…хмм…припер к стенке. Вот такая история. Это всё довольно серьезно, если ты не понял.

Но моя голова работала в тот момент с небывалой скоростью, и на отвлекающие маневры я не поддался. Сразу засек главное.

- Кто это «кое-кто» был еще недоволен?

Прохор прекратил щуриться и посмотрел на меня задумчиво, слегка сверху вниз. Всё-таки удобно быть таким высоченным.

- Слушай, Колдун, а ты в кого вообще такой умный?

- В маму с папой. Не уходи от вопроса. У меня уже знаешь где твои тайны?.

- Ладно. Киркоров сказал Дробышу, что ему «доложили о том, что здесь творится». Да он и сам не слепой. И обозлился, соответственно. Он не любит, когда его вещи трогают другие. И вообще у него, кажется, просто плохое настроение, вот и наорал на Дробыша, а Дробыш на меня. Что тут не понять? - он еле заметно пожал плечами.

- Да причем здесь Киркоров вообще, вот что непонятно.

- Непонятно? - Опять злой и опасный прищур. - Ну мы с ним не чужие все-таки. Он мне сильно помог, и естественно, что у него есть свои требования.

- Прохор… - до меня начало доходить. - Ты что… ты что…с ним…

- Ну да. Я же тебе сказал, что это будет не та правда, которую приятно слушать. Да и рассказывать тоже.

Он хотел что-то прибавить, явно что-то вроде «Теперь можешь идти и наслаждаться победой, и считай, что мы незнакомы». Я просто видел на его лице, в его глазах отражения этих мыслей. И в конце концов он все-таки заставил себя промолчать. Молодец какой.

Потому что если бы он это сказал – я бы ушел. И больше даже бы не подошел к нему. И не из-за того, что он мне рассказал. А из-за того, что он позволил себе – еще раз – во мне сомневаться. Потому что, кажется, просто уже забыл, что вокруг него могут быть нормальные люди. Просто нормальные люди.

И вот это был бы последний раз. Но он не сказал.

И я был ему так за это благодарен – какая глупость, Господи! До чего ж я докатился, с кем же я общаюсь, что же со мной происходит, если меня уже не шокируют истории про то, что люди так спокойно меняют свое тело на деньги. Эта информация прошла по скользящей, не задевая, - я думал только о том, что нам теперь делать.

Всё, Прохор. Никуда ты не денешься. Я не умею жалеть. Зато я умею принимать решения. И действовать.

Он стоял, глядя на меня из-под челки, и молча ждал. Таким, как он, не нужна жалость. Я вообще не понимал, что ему нужно. Но явно не то, чтобы я ушел, хлопнув дверью.

- Значит, так. - Пока мы разговаривали, я всё время сжимал в кулаках его куртку, и теперь она была такая мятая, что никакой костюмер бы не спас. - Завтра, или послезавтра, или вообще потом, ты мне всё это расскажешь, как и что. Плевать, что сказал Дробыш. Я друзей не бросаю (да у тебя и не было их никогда, Колдун. Из какой бабской книжонки ты вспомнил эту фразу? - успел я подумать). Всё. Пусть будет, как будет. И не говори, что тебе и одному хорошо. Достал ты меня уже. Пошли, а то нас ищут, небось.

Только в тот момент я понял, что шум в коридоре явно символизирует эти самые поисковые работы. Да нас и не было-то всего минут пять…

- Слова Дробыша, кстати, и тебя касались.

- А я плевать хотел. Прорвемся как-нибудь… Пошли.

Выйдя в коридор, мы сразу наткнулись на Сычева. Он посмотрел на нас, как на призраков, пару раз открыл и закрыл рот, побагровел и, наконец, заорал:

- Шаляпин, Колдун, вы совсем идиоты, мать вашу! Вы что себе позволяете?! Тебе, Колдун, через номер на сцену. Пошли быстро!

…Когда я вышел петь свой дуэт с А-студио, я был просто в радужно хорошем настроении. У меня было чувство, словно я сделал что-то очень правильное. Настоящее.

Прорвемся, а?

«Невозможно рассказать вам историю мою, очень сложно…»

И как-то совсем по-другому отозвались во мне слова:

«Я не могу без тебя, я всё думаю о нас,
Я не могу передать, что я чувствую сейчас…»

Чёрт. Чёрт. Чёрт.

Почему меня не покидает чувство, что я очень сильно попался? Словно всё было специально. Словно всё было подстроено. Словно всё было… не зря.

С завтрашнего дня – новая жизнь.

«Снег заметет следы, не расскажет никому…»

Как же я сейчас счастлив.

После меня Прохор с Виагрой пели «ЛМЛ». Его единственный дуэт за весь вечер. Да, Дробыш, похоже, серьезно на него взъелся.

И надо же было такому случиться, что как раз на их номере у всех отключились микрофоны. Даже у Чуриковой. Так что минут десять все бродили по сцене, разводя руками и пытаясь жестами общаться со зрителями. Наконец всё починили, они вышли и спели еще раз. Возвращаясь за кулисы, Прохор протянул:

- Тебе не кажется, что это плохой знак?

- Не верю я ни в какие знаки.

- Да уж, действительно. Мне сегодняшний день уже преподнес столько сюрпризов, что сорванный номер – подумаешь, ерунда-то какая!

А потом было еще много номеров, я пел, смотрел, как поют другие, и думал, что по странному совпадению после разговора с Прохором я вдруг перестал бояться. Вообще перестал. Ни сцены, ни зрителей, ни бойзбэнда, ни Дробыша, ни провала, – ничего и никого я на тот момент не боялся. Во время всех номеров, где мы были вместе, я оглядывался на Прохора и не мог сдержать улыбку. Просто от переизбытка хорошего настроения. И он улыбался в ответ.

Было чувство, что я не один, и что всё будет просто отлично. Чем дальше – тем лучше.

Это была ошибка. И теперь-то я понимаю, что вот тот вечер был, наверное, самым счастливым в моей жизни. Но так уж всегда бывает – мы понимаем, что были счастливы, только потом, когда всё уже закончилось…

…Наконец, вечер медленно подкатился к концу. Чурикова торжественно объявляла места, которые все мы уже знали. А вот зрители, наверное, удивились. Не знаю, не могу за них сказать…

Когда на сцену для вручения второго приза вызвали Киркорова, я даже не посмотрел на него. Не позволил себе смотреть. Прохор тоже – стоял, повернувшись куда-то в сторону. Филипп Бедросович торжественно поздравил Сеню.

Потом, наконец, пришла очередь первого места. У меня, хоть я и знал заранее, приятно засосало под ложечкой. Вот он, момент истины. Дмитрий Колдун всем доказал, на что он способен. «Неизвестно во что ухитрившись при этом ввязаться», - насмешливо прибавил внутренний голос.

- Итак, первое место. И победителем становится… Дмитрий Колдун!

Зал одобрительно загудел, а я зажмурился, засмеялся, повернулся к стоящему за мной Прохору и бросился ему на шею, схватил его так, что ребра захрустели. Он прижал меня к себе и тоже рассмеялся. А потом Леша Хворостян меня в буквальном смысле от него оторвал, все подбежали, стали поздравлять... Кажется, наши маленькие зрители все-таки получили хорошее шоу.

Потом ко мне подошел Киркоров, радушно сказал: «Поздравляю от всей души, Дима!», и прижал меня к груди. Я сказал «Спасибо огромное!» - и почувствовал, что теперь мы с ним будем играть на равных. Я всё - ну, почти всё, - знаю. И мы еще встретимся, Филипп Бедросович. Мы еще повоюем…

Я наконец добрался до микрофона, сказал какие-то слова - уже даже не помню, что, - мне вручили какую-то навороченную гитару (хотя нафиг? Я всё равно на ней играть почти не умею. Ладно, придется научиться…). Потом вышел Дробыш и торжественно объявил, что вручает всем по энной сумме денег и обязуется записать до конца года всем пятерым клип и альбом.

Ну вот в последнее, конечно, слабо верится. Забывчивость Дробыша в таких вопросах уже является общеизвестным фактом.

Мы спели финальную песню и потянулись за кулисы, повеселевшие и усталые зрители тоже начали собираться.

Я был счастлив. Вы мне поверите? Я был счастлив…

Долгие сборы, приподнятое настроение, очередной раунд разборок осветителей с реквизиторами, - и, наконец, мы загружаемся а автобус и едем на вокзал. Ночной поезд отвезет нас в Питер - завтра концерт в Ледовом.

Я вот еще ни разу не был в Питере. Прохор, конечно, говорит, что «конечно же, я был в Питере, я вообще везде был». Но даже это сегодня не раздражает. Вокруг «Олимпийского» пусто, зрители едут домой в полусонном метро, а кто-то уже доехал, рассказывает сейчас всем домашним про концерт. Интересно, что они говорят? «Ой, мама, Сеня такой классный!» или «Согдианочка - солнышко, она такая обалденная, у неё такой голос!» или даже «Колдун сегодня зажигал! И я так и знала, что он выиграет!»

Надо будет в Интернете потом почитать: дико интересно, как весь этот суматошный вечер выглядел со стороны зрительного зала.

- Ты чего улыбаешься, Дим? - шепот прямо на ухо.

- Да про сегодняшний вечер думаю, - пробормотал я. - Круто было, правда?

- Для меня - только с определенного момента. Но в любом случае это был великий день. Расставились почти все точки над многочисленными «и».

Что он конкретно имел в виду, уточнять мне было лень.

- И еще знаешь что? - Прохор заметно оживился. - Я когда пел «Утраченную юность», мне какая-то девочка бросила на сцену букетик цветов. Какие же они всё-таки трогательные, наши зрители, я не могу…

- Вот и я о том же. Интересно, в других городах будут по-другому встречать или так же?

- Ну в принципе так же, хотя первый концерт - всегда самый воодушевленный. Тем более не сравнить же «Олимпийский» с каким-нибудь Кировоградом. Хотя… поживем-увидим.

Когда автобус доехал до вокзала, была уже глубокая ночь. Кто-то уже хотел спать, кто-то (Сеня, например, - яркий представитель) был в сверхоживленном состоянии.

Поезд темной глыбой застыл у перрона. Мы стояли и вдыхали неуловимо-приятный запах вокзала.

К нам подошел Жданов. Его шевелюра ярко белела в темноте. Он положил нам обоим руку на плечо и радостно проговорил:

- Ну вы дали сегодня, ребята! Просто буря эмоций! От тебя, Дим, вообще не ожидал! Я вам фотки потом покажу. У меня «Браво» их с руками оторвет! - И, счастливо разулыбавшись, добавил: - Это было мегакреативно!

Глава 13. Простые движенья

Я продолжаю простые движенья,
Ты продолжаешь мои продолженья.
Я это ты, а ты это я,
И я повторяю, я повторяю,
Хочешь – молчи, жди, что пройдет, а
Хочешь – включи, два оборота,
Хочешь твоя, хочешь чужая,
Хочешь – как я, и я продолжаю…

Тату «Простые движенья»

Сегодня я включен в сеть.
Сегодня день, когда мне хочется петь,
А если скажут, что теперь поют иначе -
Я в курсе, но куда меня деть?

Ведь стрелка часов остра,
А петь по нотам - только портить кровь.
И это не то, что прописала сестра;
Это - хилый закос под любовь.

И мне до лампы, чем кончится бой.
Мне скучно жить под пулеметной звездой.
Стоять под грузом - вредно для здоровья.
Я, пожалуй, пойду с тобой…

Аквариум «Хилый закос под любовь»

Поезд мягко покачивался на ходу, уютно перестукивали колеса, мелькали темные тени деревьев за окном, - словом, весь антуража ночного путешествия был на месте. Шел третий час ночи, нам строго велели выспаться перед завтрашним концертом, но выполнить это указание даже как-то в голову никому не пришло. В такой вечер – и спать? Ну уж нет.

Бойзбэнд обмывал присвоение официального названия группе за два купе от нас. Теперь они, значит, «Челси»….

- Как-то подозрительно похоже на «Тутси», - заметил Прохор.

И был совершенно прав. Виктор Яковлевич был просто докой в выдумывании названий, подходящих группе, как корове седло. Вот какая связь между щупленьким сладкоголосым квартетом и образом рослых футболистов, с которыми ассоциируется название «Челси»? Или как можно было не вспомнить о том, что при слове «Тутси» всем нормальным людям представляется не «что-то такое детское, веселое и вертлявое», по словам Дробыша, а вообще-то переодетый в бабу Дастин Хоффман. Или взять «КГБ», этот совершенный тупизм, эту, на мой субъективный взгляд, команду неудачников, которые кроме хита «Вот блин ё-моё» ничего и не спели! Все эти названия имели бы смысл, если бы группа «Челси» представляла собой мужиков футбольной наружности, которые неожиданно хорошими интеллигентными голосами пели бы умные песни. И если бы «Тутси» были группой непошлых симпатичных трансвеститов, вроде Верки Сердючки, но только лучше. И если бы «КГБ» были делового вида мужчинами лет двадцати восьми-тридцати с песнями в стиле «Ночных снайперов». Вот тогда это были бы удачные названия. А так…

Эти животрепещущие вопросы мы с Прохором и Лёшей Хворостяном обсуждали уже почти час, вспоминая примеры удачных и неудачных названий групп в истории мировой музыки. В купе мы были втроем, подселять к нам кого-нибудь из девушек Дробыш строго запретил («А то будут всю ночь заниматься не тем, чем надо. Они спать должны»). Ну забавно же, ёлки-палки. Он, видимо, думает, что стоит у нас в купе появиться Кнопке или Миле – и мы набросимся на неё все втроем.

- Мы же не маньяки все-таки. Предпочитаем цивилизованные отношения, - гордо сказал Прохор.

- А я вообще скоро женюсь, - добавил Лёша.

В коридоре послышался какой-то шум, полупьяные голоса, искренне старавшиеся звучать как можно тише, потом шаги, - и в двери появился Дэн. Обвел нашу скромную компанию иронически-нетрезвым взглядом, остановил этот взгляд на Лёше и произнес:

- Что, Лёш, тебя третьим позвали? Они тебя в койку не тащили ещё? Или ты не дался? А, может, я пропустил чего-нибудь?

- Дэн, вали отсюда. Твои грязные шуточки всех уже достали, - раздраженно сказал Прохор.

- Да ты вообще заткни пасть, педик хренов. Что, думал, первое место тебе обеспечено? Обломился, а? - он хрипло хохотнул.

- А ты-то чего беспокоишься, ты вообще в финал не прошел. А то нашелся любитель чужие деньги считать.

- Твои деньги и считать нечего, у тебя их просто нет. Живешь за счет богатых папиков, это все знают.

- Пошел вон отсюда, ты, пролетарий деревенский!

В продолжение этого обмена любезностями мы с Лёшей молчали. У меня было просто слишком хорошее и сонное настроение, чтобы с кем-то ругаться. Я вообще человек неконфликтный. Как и Лёша. А вот Прохор явно просто срывал на Дэне злость.

Но я всё же решил, что не стоит слишком уж провоцировать пьяного Дэна, так что я, бормоча что-то вроде: «Извини, Дэн, но у нас тут конфиденциальный разговор», вытолкал его за дверь.

В купе воцарилось молчание.

Я пожал плечами и сказал как можно небрежнее:

- Не обращай внимания, Лёш, это у нас нормальное положение вещей.

- Да я уж понял. Видимо, я вообще много пропустил, - усмехнулся Хворостян. - Ладно, давайте мы тоже еще понемножку выпьем - не отставать же от коллег по цеху…

…А когда все наконец успокоились и улеглись, я всё равно не мог заснуть. Закрывал глаза - и видел то толпу зрителей, то перекошенное от злости лицо Дэна, то Дробыша, объявляющего нам места, то автобус, то Звездный дом. А потом всё как-то смешалось, сжалось, перепуталось, и мне виделся Дэн, почему-то во фраке, заявляющий со сцены, что концерт прерывается на антракт, и Дробыш, который говорит, что меня пригласили петь в Queen, и Киркоров, выписывающий мне какой-то чек, и еще какой-то бред… А потом Лёша потряс меня за плечо и сказал, что уже утро и пора вставать.

Все вышли из поезда помятые и «со следами вчерашнего порока на лице», как бодро отозвался о нас Жданов. Сам-то он был как огурчик, щелкал фотоаппаратом вовсю. Хотя мы его просили этого не делать, чтобы не портить наш имидж. В конце-концов он согласился фоткать только девчонок, которые вчера, как оказалось, почти сразу легли, и Сеню, который, несмотря на количество выпитого, имел вполне божеский вид. Ну, он молодой еще, ему можно…

…Этот день был удивительно похож на предыдущий: короткий отдых в гостинице, потом почти весь день репетиции, потом концерт. Адреналина, полученного накануне, всем хватило с лихвой, и концерт получился, на наш вкус, вполне достойный. Продюсер наш был, правда, недоволен: пришло куда меньше народу, чем он рассчитывал. Но в целом было бодро и весело, нам первый раз зрители подарили цветы…

Весь следующий день мы бродили по Питеру - сначала со Ждановым и его фотоаппаратом, потом вдвоем с Прохором. Тот деловито показывал мне все достопримечательности и пытался проводить что-то вроде экскурсии. Это было уморительно. В конкурсе «Самый невежественный экскурсовод года» он явно бы победил.

- Вот это - Исаакиевский собор, одно из самых старинных зданий города. Построен, кажется, еще в начале семнадцатого века…

- А не при Иване Грозном случайно?

На секунду задумывается, потом выдает:

- Да, кажется, при нем.

И хотя я сильно подозревал, что он просто прикалывается, смотреть на это было забавно.

Гостиница, в которой нас поселили, была довольно простенькой и недорогой - на окраине города, в тихом райончике. Зато комнаты были на двоих, и это было здорово: можно было спокойно отдохнуть, помыться, поспать, в конце концов.

Впрочем, спать мы легли далеко не сразу. Побродили по вечерним улицам, прикалываясь над питерцами: на улице, хотя уже конец июня, холод страшный, а девушки все в босоножках и без курток.

- Видимо, это аутотренинг такой. Они себя убеждают «У нас лето, у нас лето, погода прекрасная», - и, в конце-концов, сами начинают в это верить. И холода, наверное, уже просто не чувствуют, - сказал я.

- Ну да. Я вот лично не представляю, как в такой холод можно ходить в короткой юбке и босоножках, - поднимая воротник куртки, пробормотал Прохор.

- Это хорошо. Если бы ты это представлял, было бы куда хуже.

- Заткнись, пошлый белорусский татарин.

- Почему татарин?

- Да так просто. Волосы черные, глазищи дикие, душа широкая, белорусская… Ай! Больно же!

- Извини, не рассчитал.

- Ну ты уж как-нибудь рассчитывай в следующий раз. А то после твоих дружеских тычков кулаком под ребра я на пляж без майки не смогу выйти.

- А почему только без майки? Выходи уж сразу в шубе, тогда все поймут, что перед ними легенда. Можно еще шапку твою из «Вдруг как в сказке» прихватить - тогда уж точно никто мимо не пройдет.

- Эх, Колдун, мало тебя в детстве пороли…

- Это намек? Ты у нас, значит, еще и садист?

- Ну вот не знаю как я - я еще не определился - а ты точно моральный мазохист. Ты испытываешь какую-то непреодолимую страсть к собственным депрессиям.

- Звучит как какое-то извращение.

- А это и есть извращение. Надо радоваться. Не надо напрягаться. А ты сколько раз в Доме забивался в угол и предавался сладостной рефлексии о тщете всего сущего. Хорошо, что теперь у тебя на это не будет времени.

- Ну тут есть варианты… я могу сесть в позу лотоса посреди автобуса и впасть в нирвану - специально тебе назло.

- А ты серьезно умеешь впадать в нирвану? Я вот в неё впадал только пару раз в жизни, когда травку курил. Ну это я так, просто пробовал.

- Да ты у нас, Прохор, я смотрю, много чего в этой жизни пробовал…

За словесными перепалками дорога до гостиницы пролетела незаметно. Было еще детское время - двенадцать часов. Завтра с утра все грузимся в автобус и едем в Минск. Домой ко мне. К маме. К Жоржу. К Вике. К друзьям-приятелям, которые будут при встрече одобрительно стучать меня по плечу и поздравлять с победой. Надо только с Викой как-то разобраться. Я вот честно не знаю, как у нас вообще с ней дальше будет. Не хочу разрывать отношения - повода никакого нет, ничего ведь не изменилось, да и не люблю я вот таких непродуманных действий. Потом будут обиды, слёзы, звонки… нам этого не надо. Но и обнадеживать её я не хочу, потому что пылкой любви к ней у меня никогда и не было, а теперь я вполне достиг того статуса, когда, по крайней мере, могу сам определять свои отношения с девушками. Всплыли в памяти слова Вики: «Ты зазвездился, Колдун».

Ничего подобного. Мы не пафосные. Мы - успешные.

Так, где-то я уже эту фразу слышал….

Все эти мысли проплывали в моей голове, пока я стоял под горячим душем, подставив спину упругим струям воды. Душ - это вообще лучшее место для размышлений. И еще кровать… А может, Прохор прав, и я действительно слишком много думаю? Стоило бы сделать что-нибудь такое, совершенно необдуманное, наобум, чтобы хоть понять, как это бывает… Но последствия этого разгребать придется мне же, так что лучше, наверное, не стоит…

Но хотя бы одно дурацкое желание, продиктованное беспардонным любопытством, а вовсе не человеколюбием, хотелось пойти и исполнить сейчас же.

Я надел халат, вышел из душа и выключил в ванной свет. В номере свет был выключен еще до этого, Прохор уже лёг и, наверное, спал. Но я всё равно подошел к его кровати, сел на край и негромко сказал, пока кураж не исчез:

- Прохор, расскажи мне… Ты знаешь, что. Ты обещал.

Он дернул голым плечом и повернулся ко мне. Лицо у него было недовольное.

- Что конкретно? Сказку на ночь?

- Не придуривайся.

Он сел на кровати, натянул одеяло до самой шеи.

- Ч-чёрт, холодно здесь… Ладно, расскажу. Хотя любопытство - это, знаешь ли, грех.

- Это не любопытство. А просто желание получше узнать того, кто рядом.

Из какого отдела памяти, интересно, выскочила эта дурацкая фраза? Хотя, может, в ней и была какая-то доля истины.

«Жил был мальчик. Звали его…а, неважно, как его звали. У него была семья, родители, бабушка с дедушкой, которые его баловали и души в нем не чаяли. Забавный такой пухленький мальчик, ничего особенного. В школе его не любили, обзывали толстяком и всё время спрашивали: «Ты где был? Пиво пил?». Может, ты еще помнишь этот прикол… В общем, дружил он в основном с девочками: так было проще, всегда было о чем поговорить: об уроках, там, о погоде, о музыке… Мальчик очень любил музыку. Иногда вечерами он стоял перед зеркалом, держа в руках расческу вместо микрофона, и представлял, что он стоит на сцене и ему рукоплещут миллионные залы. Ему даже было не так интересно просто петь - самыми сладкими были мечты о славе, аплодисментах и восторженных толпах поклонников.

Это была его главная, тщательно скрываемая радость, потому что подвижные игры он не особо любил, да его, впрочем, никогда и не звали в них играть. Телевизор смотреть казалось глупым, с книжками отношения как-то не очень задались, машинки его не интересовали… Зато он мог идти по улице и напевать про себя все песни, какие приходили на ум. Ему это было не скучно. Даже специально для этого слушал радио - чтобы запомнить побольше песен. Представляешь, он тащился от Булановой и Юры Шатунова.

Девчонки из класса относились к нему нормально, даже скорее хорошо: списывать давали, проблемами своими девчоночьими делились. Он привык, что юные существа женского пола всегда рядом, и уже не воспринимал их как что-то этакое, тем более что самым лучшим сообщником ему всегда оставалась сестра… А когда пришло время заканчивать школу, он уже точно знал, что в родном городе не останется ни за что. Поедет покорять Москву. Причем чем покорять, он так пока и не знал, думал: «Приеду – на месте сориентируюсь». С родителями у него особо близких отношений никогда не было, они много работали и как-то не особо интересовались его жизнью. Да в ней и не было ничего занимательного. Папа его работал главным инженером на одном из самых крупных предприятий города и искренне считал, что стоит ему больше чем на неделю уйти в отпуск – и завод развалится буквально на глазах. Мама в молодости преподавала в музыкальной школе, а потом школу закрыли, и папа пристроил её всё на тот же завод кладовщицей, поскольку с её музыкальным образованием другой работы ей всё равно бы в городе не нашлось. И она постаралась забыть про своё музыкальное прошлое и хорошо работать на новом месте. Но, может, в крови у детей все равно что-то осталось? Иначе тогда почему оба ребенка решили петь?

К тому времени, как я…он… поехал в Москву, Соня, его сестра, уже пыталась там пробиться несколько лет. Правда, довольно-таки безрезультатно.

Родители снабдили его деньгами на билет и с недовольными лицами посадили на поезд, сказав на прощание: «Перебесишься - вернешься». Денег на первое время тайком дала бабушка…

Москва его поразила. Такой огромный город. Это чувство, наверное, знакомо всем провинциалам, которые первый раз оказываются в столице.

Мальчик снял комнату и поступил в музыкальное училище имени Ипполитова-Иванова. Каким чудом – неизвестно. Видимо все-таки голосом его природа-матушка не обделила. Он там отучился два года, твердо решив потом поступить в Гнесинку.

Московские трудности научили его простой истине: «Хочешь жить – умей вертеться». Поэтому он заранее выбрал себе факультет народного вокала и прицельно готовился как раз к нему – конкурс туда был меньше всего. Выбирать не приходилось, народная музыка была ему не так уж и противна, так что, если постараться, шансы были…

А, было еще одно немаловажное событие: через восемь месяцев после переезда в Москву он женился. На своей однокурснице из училища. Она была сильно старше, и у неё были деньги и своя квартира. А парень, о котором мы ведем разговор, так устал жить в крохотной комнатушке в грязной квартире одной старушонки, что переезд в нормальное место показался ему просто избавлением. И когда его повели в ЗАГС, он даже был не против. К тому же его новая супруга обучила его всем премудростям плотской любви, какие знала сама, а знала она их немало. До этого-то у него опыта был в этих делах – ноль… Она его действительно очень любила. Говорила, что давно не видела таких чистых, неиспорченных и милых мальчиков. Впрочем, это всегда ненадолго…

Скоро сестра, которую к тому времени наконец взяли в какой-то дурацкий гёрлзбэнд, пристроила его работать в клуб. Петь романсы по вечерам, где-то в перерыве между выступлением стриптиз-ансамбля и модным ди-джеем. Публику это забавляло.

А вот жена ревновала дико. Муж приходил поздно, и вообще очень быстро к ней охладел – с его стороны это была ведь даже не любовь, а так, увлечение… Начались скандалы со слезами, криками и битьем посуды. Парень должен бы был пожалеть её – а вместо этого просто почувствовал себя сильнее: впервые в жизни он имел над кем-то власть, и это ему понравилось.

В клубе с ним хотели познакомиться многие женщины старше него – но он, наученный горьким опытом, относился к такому вниманию осторожно. Предпочитал случайные интрижки на одну ночь.

А потом в клубе к нему подошел один известный продюсер и сделал весьма заманчивое предложение. Ну, эту историю ты знаешь… Парню было противно, но презрение к самому себе он постарался запихать поглубже и до конца следовать своему главному принципу.

Хочешь жить – умей, и точка.

Надо было налаживать новую жизнь и пользоваться всеми представившимися возможностями. Он наконец хоть немного подвинулся к своей мечте – стать звездой. Началась настоящая жизнь… но тот мальчик, который дружил с девочками, переживал из-за того, что его не зовут играть в футбол, пел в расческу, искренне восхищался московскими красотами, жил впроголодь и был, в общем-то, хорошим, нормальным парнем, – он умер. Погиб под завалами шоу-бизнеса. Не выдержал тех утренних часов, минут, секунд, когда парень сидел, запершись в ванной, захлебываясь от слез, и чувствовал себя последней грязной тварью.

Но потом продюсер оставил его в покое, карьера стала налаживаться, и только через год он снова вызвал его к себе.

«Ты тут кое-кому понравился, так что будь умницей и не теряй свой шанс», - сказал ему продюсер. И повел его знакомиться… с кем бы вы думали, господа?

С Киркоровым.

Так всё и началось. И ты не подумай – Филипп нормальный, хороший человек на самом деле. Просто у него тогда был тяжелый период: работы было слишком много, отношения с женой начали портиться - а ведь он её правда очень любил! - и хотелось человеку чего-то новенького. Длинноногие красотки уже надоели, и время от времени ему хотелось…других ощущений.

Словом, он относился ко мне нормально. Даже хорошо, наверное. А я быстро подпал под его влияние – он настоящая личность, а в двадцать лет человеку нужен кумир, которому можно подражать. Все свои дурацкие звездные манеры, любовь к роскоши, привычку тянуть слова, даже взгляды и интонации я позаимствовал у него. И, наверное, поэтому он так долго не разрывал со мной отношений. Не из-за секса: он захотел бы – еще сто таких себе нашел. А из-за того, что он дико кайфовал от ощущения того, что трахает собственную копию: простенькую и ухудшенную, но со своими амбициями и с характером. Это был ему просто бальзам на душу. Жена его всегда немного подавляла, она личность еще посильнее него, а тут он мог позволить себе быть царем и кумиром. Ничего не стесняться. Делать что угодно. И ставить самому себе при жизни памятник. Точнее, лепить восковую копию…

…Киркоров выдал нашему герою массу советов по поводу жизни в шоу-бизнесе, даже познакомил с некоторыми своими влиятельными знакомыми, в том числе с Дробышем и Пригожиным. Они всё прекрасно понимали, но соблюдали корпоративную этику: приглашая парня где-то выступить, они всегда говорили, что нашли его чисто случайно и вообще знать не знают, кто такой и откуда взялся.

Единственными противовесами этой прекрасной ситуации были уже успокаивающаяся совесть и необходимость оказывать своему благодетелю определенные услуги. Это было от-вра-ти-тель-но. Благодетель хотел в полной мере чувствовать свою власть, поэтому в постели всегда старался сделать как можно больнее, раздавить, унизить, насколько это возможно. Ему это нравилось…

И при этом – что самое странное – у них на самом деле были хорошие отношения – ну, насколько это возможно в данной ситуации. Звезда придумала парню звучный и наглый псевдоним: Прохор Шаляпин, и на своё настоящее имя он теперь уже даже не откликался. Поступил в Гнесинку на народный вокал, окончательно убедил себя и других в том, что его судьба – это народная музыка. Потом захотел попасть на Фабрику Звезд. На пятую его не пропустила Алла Борисовна - по понятным причинам. А на шестую он твердо решил попасть… И Филипп мягко попросил Дробыша внимательно рассмотреть на кастинге эту кандидатуру.

Так наш герой оказался на Фабрике Звезд, где сразу почувствовал себя как на фронте и, повсеместно проповедуя свою народно-музыкальную концепцию, пытался доказать всем, что он чего-то стоит. И близко никого к себе не подпускать.

Но потом он познакомился с одним товарищем… ему было с ним интересно, они нашли общий язык и даже подружились. Так у Прохора Шаляпина первый раз в жизни появился друг.

Но вышеупомянутому благодетелю это не понравилось. Он любит сам быть хозяином своих вещей. И когда такая удобная, хорошая игрушка ускользает из рук и больше не принадлежит, со всеми потрохами, ему одному – это непорядок. Это надо быстро и жестко пресечь. И он это сделает, не сомневайся. Так что не стоит нарываться. И не говори потом, что я не предупреждал…»

…Я сидел, опустив голову, и смотрел, как Прохор старательно пытается не смотреть в мою сторону. Отчего-то вспомнилась песня: «Какая, в сущности, смешная вышла жизнь...Две ярко-белых лилии в знак, что более никто, кроме него, так не назовет тебя по имени...», или что-то в этом роде... В груди было тепло и как-то…щекотно.

Я подался к Прохору, он резко отпрянул: кажется, решил, что я хочу его ударить. Но я не ударил. Просто ткнулся головой в его шею и пробормотал:

- Ну и идиот же ты все-таки… Такую кашу заварил – и из-за такой ерунды. Подумаешь – слава. Я тебя послушал – и мне как-то прямо расхотелось становиться звездой.

- А мы и так уже звезды. Никуда не денешься от этого, всё. Поезд ушел… Будем теперь еще полвека развлекать публику.

- Прохор…

- Что?

- Знаешь, я рад, что ты мне всё рассказал. До меня многое наконец дошло.

- Например?

- Например, кого мне напоминают твои ужимки и закидоны. Ты меня успокоил: я рад, что у тебя это не врожденное. Значит, есть еще шанс увидеть тебя нормальным.

Прохор молчал. Я кожей чувствовал мерное, медленное биение пульса на его шее и, кажется, начинал засыпать...

В комнате было светло.

Петербургские белые ночи - это все-таки дико. Странно.

И очень красиво.

Глава 14. Sacrifice

Can you tell me, softly
How you\'ll always haunt me.
Can you help me,
Hold me,
Come to me now, slowly.
Can you feel me, solely,
Deeper still and wholly.
With your understanding
And your arms around me…

I will sacrifice,
I will sacrifice,
All I have in life
To clear my conscience.

I will sacrifice,
I will sacrifice,
All I have in life
Sacrifice, sacrifice…

Тату «Sacrifice»

Минск. Мама. Дом. Пошли все нафиг. Хочу домой – и всё.

Мы вышли из поезда – и я первый раз в жизни по-настоящему почувствовал, что такое – своя земля. Может, я себя и накручивал, но было впечатление, что в этом углу нашей огромной планеты меня точно ждут и любят.

Для такого, в общем-то, пессимиста, как я, - большое открытие.

Когда я уезжал, был снег. Мокрый, грязный и почти весенний. А теперь – совсем лето. Какое-то по-южному настоящее, не чета московскому.

Я возвращался, как и положено победителю, освещенный летним солнцем и славой. Настроение было грандиозное. Едва бросив сумку на пол комнаты в гостинице, я бросился звонить маме.

- Можно я приду прямо сейчас? У нас концерт только завтра, и я мог бы…

- Сынок, милый мой, конечно, мы все тебя ждем, но только ближе к вечеру. Я еще не успела всё приготовить, Жорж убежал по каким-то таинственным делам… Знаешь что, а зайди ты сейчас к Вике. Она будет очень рада. Заодно поговорите, всё выясните…

- Ладно, мам, ща я ей звякну.

- Ты только помягче к ней, поласковее. Она же ждала тебя все-таки…

Тоже мне, соломенная вдова, подумал я. Ждала-то четыре месяца. Люди вон десятилетиями ждут…ладно, всё, не буду таким злобным.

- Ага, мам, ладно. Тогда я потом тебе еще позвоню, хорошо?

- Конечно.

- И еще…

- Что, Дима?

- Я по тебе скучал. Правда.

Я услышал в трубке мамин мягкий, низкий смех, улыбнулся и нажал на окончание вызова.

Второй звонок обещал быть куда менее приятным.

- Алло, Вик? Привет. Это я.

В трубке повисло молчание, словно она не могла решить, как себя со мной вести. Наконец, выдохнула и ровно сказала:

- Здравствуй, Дим. Рада, что ты приехал.

- Эээ… - Я никак не мог придумать, что еще сказать. - Может, увидимся? У меня как раз время есть…

- А, у тебя время есть? Очень мило. Ну давай, - и замолчала.

- Где? Сходим куда-нибудь? Скажи сама, где встречаемся.

- Ты знаешь, я приболела немножко… Давай у меня? Мне так будет удобнее.

- Хорошо, - пожал я плечами. - Как скажешь. Буду через час.

Прохор наблюдал за разговором с ироничной миной, разбирая свою сумку. Когда я убрал телефон в карман, он хмыкнул:

- Знаешь, такое странное впечатление… Как будто ты не с любимой девушкой сейчас разговаривал, а в лучшем случае с колхозной козой.

- Это наезд? - спокойно спросил я.

- Да нет, просто констатация факта. Я бы на её месте просто башку тебе при встрече открутил.

- Значит, мне крупно повезло, что ты не на её месте, - невозмутимо ответил я и пошел переодеваться.

***

Вика открыла дверь и пару секунд просто смотрела на меня. Потом заулыбалась и, пропуская меня в квартиру, рассмеялась:

- Ну ты всё такой же накачанный…

Я зашел в комнату, сел в кресло и стал разглядывать Вику, севшую напротив меня. Не изменилась. Всё такая же миловидная маленькая блондиночка. Бедра немного полноваты, а так… нет, не изменилась. Симпатичная.

Черт, я правда её как козу оцениваю. Ну и гадский у меня бывает характер…

Вика кашлянула и принужденно спросила:

- Ну ты хоть расскажи, как дела. Кстати, поздравляю с победой. У тебя-то новостей точно больше, чем у меня.

Только тут я сообразил, что еще ни слова не сказал. Убрал челку со лба и проговорил:

- Да вот приехал, как видишь. У нас концерт завтра, потом уезжаем. Вечером домой иду… Остальные все в гостинице. Вооот…

И опять замолчал. Ситуация становилась какой-то идиотской.

Тут Вика решительно встала с дивана, подошла и села ко мне на колени, обняв за шею. Я неловко улыбнулся и положил руку ей на талию. Некстати вспомнилась как-то сказанная Прохором фраза: «Ну что ты за человек? Ты же почти всегда невозмутимый, как…я не знаю, кто… Как слон, поставленный в стойло. Его поставили – он и стоит. Знаешь, каково это – разговаривать с таким вот…». Я тогда обиделся. А сейчас вспомнилось. Видимо, со стороны Вики я тоже примерно так же выгляжу… Я с трудом подавил смех. Вика отстранилась:

- Что смешного?

- Ничего…ничего, Вик.

- Нет, ты скажи. Я что, потолстела? Конечно, ты же теперь привык общаться только с моделями с двухметровыми ногами…

- Вик, ну хватит…

Она взяла себя в руки и проглотила все остальные слова, которые хотела сказать. Вместо этого посмотрела на меня и просто спросила:

- Дим, а ты меня еще любишь?

- Ну…да.

- А то ты какой-то замороженный. Еще хуже, чем раньше.

- Еще хуже?

- Прости, что ж я говорю…Я не это имела в виду…Ну ничего, всё будет, как раньше. Я тебя отогрею…

И она впечаталась губами в мой рот.

Я замер. Потом потянул её к себе за плечи, она прижалась ко мне всем телом и начала стягивать с себя блузку, с меня – рубашку…

А я сидел в кресле, отвечал на её поцелуи, но видел происходящее как бы со стороны. Мне было…ну, не знаю…скучно, что ли. Отталкивать её не хотелось, хотелось, чтобы она продолжала, тело отзывалось на её ласки, но сердце не начинало биться быстрее, голова оставалась ясной. Хотя…разве у меня когда-нибудь было по-другому? Ну, было просто приятно. А как еще должно быть? И почему я об этом задумался только сейчас? Может, думал, что после долгого перерыва это будет особенно круто? Ладно, всё, заткнись, - взмолился я сам к себе. Заткнись и получай удовольствие.

Я вообще не сообразил, как мы оказались на кровати. Вика целовала меня не отрываясь, бродила руками по моему телу, плавно снимала с себя последние остатки одежды. Секс наш был, как обычно, быстрым и незатейливым. И когда я через пятнадцать минут натягивал джинсы и разыскивал по всей комнате носки, которые Вика в порыве страсти куда-то швырнула, она сидела на кровати, торжествующе смотрела на меня и шептала:

- Я знала, что ты меня любишь. Я знала, что ты никуда от меня не денешься. Я даже в этом не сомневалась.

«Дуры вы все, женщины», - зло думал я. Мне было неприятно. Не знаю, почему. Представил, как прокомментировал бы эту ситуацию Прохор, будь он здесь: «После непродолжительной случки слон вернулся в своё стойло». Оххх, вот к чему я сейчас вообще про него вспомнил, а?

Я вылетел из комнаты, промямлив: «Вик, я тебе позвоню», захлопнул за собой дверь, постоял минуту, прислонившись к стене, и пошел к лифту.

Вот и поговорили, называется. Вот и выяснили отношения.

***

- Дииимка, черрртяка этакий, ну ты блин вообще даешь!

Приветствие Жоржа было как всегда невразумительным, но полным искренних эмоций, и сопровождалось крепкими реброломательными объятиями. Я благодарно похлопал его по спине и глубоко вдохнул.

Ну, здравствуй, дом, милый дом.

На кухне гремели кастрюли, и мама вышла в прихожую, вытирая руки о полотенце. Я обнял её и зажмурился. Я был почти счастлив.

Жизнь – отличная штука.

Я рассказывал обо всём, что было, но рассказывал осторожно, все время боясь ляпнуть что-нибудь лишнее, боясь вызвать мамино недовольство. Не хотелось портить никому настроение. А когда речь дошла, наконец, до моего визита в Вике, я постарался ответить как можно спокойнее:

- Мам, знаешь, у меня такое впечатление, что мы с ней как-то…ну…друг другу не подходим.

- Дим, ну что ты говоришь! Она очень милая!

- Да ладно, мам, он уже большой мальчик, может сам решить, что ему надо. Ну, не подходит и не подходит, другую найдет, елки-палки! Теперь отбою не будет. Только свистни – любая фанаточка будет у твоих ног, Димка! А среди них попадаются и хорошенькие…

- Жорж, ну ты что говоришь-то! Что ты брату внушаешь! - кажется, мама действительно рассердилась. - На него и так всё это свалилось так неожиданно, и надо быть очень внимательным, чтобы правильно распорядиться своей жизнью в такой ситуации и не наделать глупостей! А ты сбиваешь ребенка! «Фанаточки, хорошенькие…» Жорж, ну следи за собой!

- Да ладно, мам… Думаешь, раз Димка теперь такой известный, так сразу и будет вести себя, как какой-нибудь Киркоров?

Я вздрогнул. Это имя меня словно по живому полоснуло, сдавило дыхание. Хотя мне-то что? Мне-то ничего… Не меня же он, в конце концов… в голове гулом отозвались слова Прохора, сказанные позавчера: «…хотел в полной мере чувствовать свою власть… ему это нравилось… от-вра-ти-тель-но…ничего не стесняться…делать что угодно… трахать собственную копию…простенькую и ухудшенную… умер...погиб под завалами шоу-бизнеса… всегда старался сделать как можно больнее…раздавить…унизить…. чувствовал себя последней грязной тварью…сидел, запершись в ванной…»

Меня затошнило от этих слов. Даже от воспоминаний об этих словах. А если бы они были частью меня, которую ни смыть, ни забыть никогда не получится? Я…я…

Руки сами сжались в кулаки.

- …Дим, ты чего? Почему у тебя такое лицо? Что значит «ненавижу этого подлого урода»? Ты чего вообще? Не заболел? Он же звезда нашего шоу-бизнеса, и, между прочим, очень мило поздравил тебя с победой, я по телеку видел! Откуда такие эмоции?

- Забей, Жорж, - с трудом выдавил я из себя. - Проехали. Да я не про него. Просто так, вспомнилось, одну историю рассказали недавно... Просто ассоциации. Проехали.

Жорж с сомнением покачал головой, но ничего не сказал.

- Слушай, а с девчонками вашими фабричными у вас там ничего не было, а?

- Жорж, ты опять?

- Мам, ну интересно же!

- Да не, не было ничего, успокойся, братец. Но они, кстати, сейчас все здесь, хочешь – завтра могу после концерта познакомить.

- Было бы неплохо… Вот есть там одна, Зара, я бы с ней с удовольствием…

- Жорж!

- Да что, мам? Я хотел сказать – я бы с ней с удовольствием сходил в кино.

Приятно все-таки наконец лечь в собственную кровать. Быть в собственной комнате. Одному. Как нормальный человек. Первый раз за четыре месяца. Только, жаль, ненадолго…

Был уже первый час ночи, а я всё ворочался и никак не мог заснуть. Луна светила прямо в окно – может, от этого не спалось? Мысли в голове стягивались в какой-то невнятный клубок, путались, а спать не хотелось все равно.

Вот ведь зараза.

В голову внезапно пришла мысль настолько дикая, что я не знал, куда от неё деваться. Наконец, проворочавшись еще минут пять, я вздохнул и рывком сел на кровати.

«А почему бы, собственно, и нет?» - думал я по дороге на кухню, стараясь ступать как можно тише.

На улице было очень тихо - хорошо, по-летнему тихо. Автобусы еще ходили, у нас они допоздна ходят. Я ехал в пустом автобусе, смотрел, как мелькают за окном огоньки, и улыбался. Как идиот. И куда меня несет посреди ночи?

Я нажал на ручку двери, она оказалась не заперта.

В номере было полутемно, на стенах приплясывали тени. Прохор лежал на кровати, закинув ногу на ногу, с кружкой чая и хмурым лицом. И смотрел телевизор. На меня он уставился так, как будто я был восставшим из могилы Фредди Крюгером.

- Ты чего тут вообще делаешь? Случилось что? Ты же дома собирался ночевать!

- Да я и ночую…Я ненадолго. Я…это…

- Что? - На лице Прохора появилась улыбка. - Без меня уже не спится?

- Не в том дело, - я сел на край кровати и пожал плечами. - Просто, понимаешь…не спалось…и я вдруг подумал, что тебе скучно тут сидеть одному и решил принести тебе кусок маминого пирога. Он правда обалденный.

Пульт от телевизора, лежавший у Прохора на коленях, с грохотом упал на пол, но он даже не заметил. Вот теперь он точно глядел на меня, как на тень отца Гамлета. Посмотрел на меня, потом в окно, потом опять на меня и медленно проговорил:

- Слушай, давай уточним этот вопрос: ты приехал сюда в час ночи, чтобы угостить меня пирогом?

- Ну да. Я же говорю – не спалось просто, и всё. И… того…дай, думаю, сделаю что-нибудь этакое…

- И сделал, - обреченно проговорил Прохор. - Я…извини…не ожидал просто…и…

- Да ладно…я …

Мы сидели и пытались найти слова, словно оправдываясь друг перед другом. Но я не чувствовал того томительного неудобства и напряжения, как вообще почти со всеми, кроме моей семьи. Просто внутри меня всю было спокойным и... не знаю, как объяснить. Как будто это было нормально: то, что я сижу в этом гостиничном номере посреди ночи, хотя должен быть дома, то, что я приперся сюда ночью, чтобы его покормить, потому что подумал: он ведь родителей сто лет не видел, у него же, считай, вообще семьи никакой нет, и ему, наверное, обидно, что я ушел, хотя с чего бы? Что меня кто-то ждет, а его – нет… Ну и я не знаю…пироги – это что-то такое домашнее… семейное… о доме напоминает…

Все эти мысли, которые так хорошо складывались у меня в голове, никак не желали складываться в устной форме. Я смотрел на Прохора: он пару раз открыл и закрыл рот, - у него в голове тоже, видимо, всё, что он хотел сказать, складывалось четко, но…

Но, в общем, мы друг друга поняли.

Прохор сидел, скрестив ноги на кровати, и сосредоточено жевал. А я рассказывал про свой сегодняшний визит к Вике.

- И, представляешь, сижу я, как болван…

- …С твоим обычным таким скучающе-отстраненным выражением на физиономии…

- Ну да. И тут она ко мне подходит и говорит что-то вроде «всё теперь будет как раньше»

- Сюжет для триллера.

- А я думаю: а может, я не хочу, чтобы всё было как раньше? И тут она меня целует.

- Нифига себе! Клёво! А можно с этого момента поподробнее?

- Да иди ты, я тебе не эротические сказки сюда приехал рассказывать.

- О-о-о, даже так? А что, было так эротично?

- Нууу…как тебе сказать… Она меня целовала и одновременно раздевалась, потом раздевала меня…

- Она тебя раздевала, а ты в это время сидел всё с тем же выражением лица и думал: «Что же происходит? Я должен анализировать это! Мир катится куда-то к чёрту! Но ведь у всего есть свои причины…»

- Прекрати ржать, бессовестный кретин!

- А что, скажешь, неправда?

- Ну, возможно, немного… - я и сам уже начинал смеяться.

- И как, ты испытал бурю эмоций?

- Ну, если честно, не очень.

- «И даже в постели со своей девушкой он думал только про полутораметровые ноги Саши Гурковой…»

- Да не думал я про них!

- А что тогда? - внезапно я понял, что Прохор спрашивает серьезно.

- Просто…я думал, после четырех месяцев оно будет как-то…

- Особенно?

- Да. А получилось всё как всегда.

- Тебе надо сменить девушку, - хмыкнул Прохор. - Желающих-то много найдется, пусто место свято не бывает…

- Ты говоришь прямо как Жорж.

- Так последуй совету умных людей! Секс должен быть ураганным и поднимать настроение.

- Уж кто бы говорил! - сгоряча бросил я, но, увидев, как Прохор закусил губу, пробормотал: - Извини, я не хотел.

- Да ничего. Я тоже люблю длинноногих блондинок…

- Ах, так вот почему ты меня всё время прикалываешь по поводу Гурковой! Ну, понятно: ты ревнуешь. А сам, небось, видишь эротические сны про её ноги.

- Про её ноги? Без всего остального? Да Боже упаси…

Я смог уйти только через час. Успел чуть ли не на последний автобус. Ехал опять, прижимаясь щекой к холодному стеклу, и всё вспоминал последнюю фразу Прохора:

- Спасибо тебе. Знаешь что, Дим… Ты совершенно чокнутый. Ты почти такой же чокнутый, как я. Вот за это я тебя и люблю.

Глава 15. We shout

I will forget my dreams -
Nothing is what it seems.
I will effect you,
I will protect you
From all the crazy schemes.

Everything that you feel
Is everything that I feel,
So when we dream
We shout...

We shout...

Тату «We shout»

Меня разбудило солнце, горячим лучом коснувшееся лица. Я открыл глаза, встал и пошлепал босыми ногами в ванную. В голове было пусто и гулко. Видимо, я все-таки не выспался. А вот не фига вчера было так поздно ложиться.

Вчера. Плеская в лицо холодной водой, я внезапно подумал, что вел себя вчера как последний идиот. И ведь главное – я даже не пил. Непонятно, из какого вообще места вылезла эта бредовая идея – потащиться вчера вечером в гостиницу и уйти оттуда в третьем часу ночи. И главное – из-за чего…

Я застонал. Даже вспомнить стыдно. Я бы к нему еще с цветами приперся. И ведь если он кому-нибудь разболтает…. Да не, не разболтает, - успокоил меня внутренний голос. Не будет доводить свою репутацию. И так не блестящая…

И на следующие несколько часов я забыл о вчерашнем инциденте. Болтал с Жоржем, слушал рассказы о его бесчисленных знакомых, которых он искренне считал нашими общими знакомыми, хотя я почти никого из них не помнил. Но ведь в таких разговорах главное – не что рассказывают, а кто. И как.

После обеда я потащился во Дворец Культуры, где должен был проходить концерт. Там все уже носились, ругались и таскали аппаратуру – короче, занимались тем, что обычные люди называют «репетировать». Я пошел искать Дробыша, по дороге наткнувшись на Рому, выясняющего отношения с Сашей.

- Ты! Ты ведь… Я думал, мы больше, чем друзья. Значит, ты вечером с Корзиным идешь, да? Саш!

- Что, солнце моё? Я свободная женщина и сама решаю, что мне делать и с кем куда идти. Ты понял?

На ходу я приобнял Сашу за плечо и хмыкнул:

- Сашка, да пошли ты их всех. Истинное счастье только в поэтическом одиночестве.

Но, видимо, я выбрал неудачный для шуток момент. Архипов зыркнул на меня и ядовито прокомментировал:

- Это кто говорит, ты? А чего ж ты вчера ночью в отеле делал, а? Всё, уже ночь зря прошла, если Шаляпина не отымел?

- Это что он, сам тебе рассказал? - поинтересовался я как можно небрежнее, чувствуя, как щеки предательски идут красными пятнами.

- Да он этим гордится, Колдун! Тем, что заставляет тебя перед ним пресмыкаться.

- Пресмыкаться… Ах, пресмыкаться, да? - рука непроизвольно дернулась к Роме, чтобы схватить его за шиворот, но он увернулся.

- Иди лучше любовничку своему шею намыль, Колдун.

Я был в такой ярости, что хотелось найти Шаляпина и врезать ему так, чтобы в ушах зазвенело. Сам даже не понимаю, почему так разозлился. Я подошел к первой попавшейся декорации и с чувством пнул её.

Что ж ты за свинья такая, Шаляпин. Почему надо испоганить всё, чего касаются твои грязные лапы? Решил похвастаться, значит, да? Ах ты сука…

- Дим, ты чего тут вообще делаешь, тебя заждались уже все! - Ира, наш администратор, потрясла меня за плечо. - Пойдем, твой номер поглядим, а то тут с аппаратурой опять какой-то полный…звездец. Тяжела и неказиста жизнь российского артиста. Особенно на гастролях, - вздохнула она.

Мы прогнали по паре раз мои номера, я сосредоточился на музыке (все-таки родной город ждет от меня хорошего выступления, семья тоже придет…) - но никак не мог прекратить искать глазами Шаляпина. Гнев, от которого сами сжимались кулаки и краснели щеки, постепенно растворился, сдулся, оставив после себя только мрачное удовлетворение несправедливо обиженного.

И вот когда я уходил со сцены, мне навстречу с такой искрометной улыбкой, что глаз было не видно, выскочил Шаляпин. Картинно раскинул руки этаким лубково-русским жестом и протянул, давясь смехом:

- Колдууун… хорошо выспался? Ну, родная земля силы дает. «Когда ж постранствуешь, воротишься домой, и дым…» - закончить своё издевательское высказывание он не успел. Обида, сконцентрировавшаяся где-то в глубине меня, взорвалась, как водородная бомба, и я, размахнувшись, ударил его кулаком по лицу.

Где-то позади нас захихикал бойзбэнд.

Прохор не удержал равновесие и упал назад. Да так и остался лежать, чуть приподнявшись на локтях. Он смотрел на меня такими расширившимися неверящими глазами, что я разозлился еще больше. Комедиант хренов. Сейчас на жалость разводить будет, бедненький наш. Я занес ногу, чтобы пнуть его, но каким-то чудом сдержался. Просто повернулся и ушел, краем уха услышав слова Сени: «Ну чего, секс-символ Фабрики Звезд, получил?».

Вот так всегда: когда что-то очень хорошо, оно тут же становится очень плохо. И совсем редко – наоборот.

***

Как это все-таки странно: когда у тебя есть все, что нужно для счастья, ты ни фига не чувствуешь себя счастливым. Есть что-то, что сидит, как заноза, в груди, болезненно пульсируя, а все остальное: твои мысли, твои чувства, твоя кровь – обтекают её со всех сторон…

Это крайне паршивое чувство.

Нет, я не чувствовал себя виноватым. Я всё правильно сделал. Но самое обидное – это обманутые надежды.

Счастья, на самом деле, не дает ничто. Я мог бы сейчас пойти домой, или пойти к Вике, или поговорить с Лешей Хворостяном, или найти какую-нибудь красивую девушку и заняться с ней сексом, или пойти бродить по городу, или купить что-нибудь, или хоть на Луну полететь, - но счастливее бы не стал ни на йоту. Улавливаете мою мысль?

И ведь даже если бы я пошел и помирился с предателем Прохором, счастья бы тоже не прибавилось. В сущности, он безмерно меня раздражает всеми своими манерами… и вообще, всем. Только без него я тоже уже не могу.

Я чувствовал себя наркоманом.

Короче, единственное, чего я хотел – это чтобы вечер поскорее закончился. А там можно пойти домой, сказать, что устал, и лежать, уткнувшись в подушку, пока не придет сон. А завтра рано утром – автобус, и концерты, города, города, концерты…

Но вечер только начинался. Минские девчонки визгом встречали выступающих, а особенно, конечно, меня. Я всем улыбался, махал рукой и вообще делал вид, что получаю от жизни удовольствие.

И, вы знаете, мне тут пришло в голову, что большинство тех, кто кажется довольным жизнью, не довольны ею ни-фи-га. Всё вокруг – только маски. И только иллюзии. Вот Шаляпин, например, - скалится, как ни в чем не бывало, а у самого синяк на скуле гримом закрашен.

Даже злости на него не осталось. Я знал, что всё равно, так или иначе, мы в конце концов помиримся, он меня простит, я его прощу, и будет как должно быть. Самое обидное было знаете что? То, что я никогда не смогу сорвать все его дурацкие маски. Он всегда будет врать, потому что его жизнь вся построена на лжи. А даже если он и будет говорить правду – я уже не смогу поверить. Потому что эта отвратительная пухлощекая вечно улыбающаяся сладкая прилизанная русская народная рожа прилипла к нему так, что не оторвешь. Я его видел другим. И если бы он мог всегда быть самим собой – таким, какой он вчера сидел со мной на одной кровати, растрепанный и полусонный, беззлобно прикалываясь надо мной - и было видно, что он рад тому, что я пришел. И не было больше этих дурацких улыбок «я-мистер-колгейт-рот-до-ушей», самодовольства и киркоровской звездности. Ксерокопия хренова… Ненавижу. Если бы он был другим, если бы всё было по-другому, вообще всё…

Кажется, единственное, что останется мне от дружбы с Прохором – умение изображать на лице решительно не то, что чувствуешь на самом деле. Еще полгода назад я бы, наверное, не смог сохранять такое спокойное лицо, если бы чувствовал то же, что и сейчас.

Я и раньше, конечно, был «парень с лишенной выражения мордой», по словам того же Прохора, но просто за этим ничего и не стояло. Моё лицо отражало моё внутреннее состояние. А теперь всё разладилось. Начиная с того, что я уже вообще не уверен, что шоу-бизнес – это то, чем я хочу заниматься в жизни (и откуда у меня сегодня такие мысли?), и заканчивая тем, что рядом со мной ошивается этот проклятый Шаляпин, который разъедает меня, как отрава. Когда он бывает самим собой – я готов идти за ним на край света. Когда нет – меня от него тошнит. Вот так. Наверное, я любил бы (я сказал – «любил»? Да и черт с ним) того парня, который, по его словам, умер. С ним мы бы нашли общий язык. Как его звали-то хоть, интересно? Саша, Миша, Сережа…

Но вместо него теперь Прохор Шаляпин. Надо же было придумать такое чудовищно пошлое имя - нет, даже не имя, - кличку, название для этой холёной бездушной игрушки, похоронившей под собой всё настоящее…

Меня трясло. Было холодно, а лоб, который я отчаянно обхватил руками, был каким-то слишком горячим. Наверное, я заболел. Мысли путаются. Плевать… Плевать на всё.

Во время всех этих полетов мысли моя телесная оболочка спокойно и неподвижно сидела за кулисами Минского Дворца Культуры и ждала своей очереди выступать.

На сцене разливались в очередной трели «Челси».

Саша задумчиво разглядывала свой маникюр.

Лёша Хворостян покачивался из стороны в сторону в такт музыке.

Прохор весело болтал с Согдианой.

Зара говорила по телефону.

Почему-то у меня было чувство, что внутри меня то-то с тихим хрустом надломилось.

Но этого, конечно, никто не услышал и не увидел.

***

Сколько цветов… Розы – это все-таки самые красивые цветы. И никакие жалкие ромашки с ними не сравнятся.

Больше всего мне понравился огромный букет белых роз, который мне торжественно преподнес после концерта мой официальный минский фан-клуб.

Ишь ты. Организовали уже. И ведь забавно – если я всё это брошу нахрен, они себе за месяц – максимум за месяц! – найдут другой объект для поклонения.

Ох, девочки-девочки…Лучше бы мальчиков себе нашли.

Ведь, если разобраться, чем они вообще занимаются? Собираются на форумах в количестве больше одной (да и одной хватит, и тогда это называется ЖЖ) и вслух тащатся от моих примитивных песен и смазливой рожи. Хотя могли бы заняться чем-нибудь куда более полезным.

Нет, не подумайте, что я не люблю своих поклонниц. Люблю – потому это и говорю.

Я представил почему-то, что стою на трибуне в каком-то ветхозаветном одеянии и вещаю толпе собственных почитательниц: «Не сотворите себе кумира, дети мои! Все – в сад…или в парк… танцевать и знакомиться. А в свободное время читать Пушкина. Он тексты точно лучше Дробыша писал».

Ладно, это уже какой-то бред. Ну точно простудился. Наверное, вчера, когда ночью домой возвращался.

Ох, лучше бы я об этом и не вспоминал.

По-летнему душистый воздух ночного Минска приятно холодил кожу. Мама и Жорж наперебой говорили о том, как им понравился концерт и как я классно пою. А я слишком устал даже чтобы разговаривать – просто кивал и мечтал о мягкой постели, в которую можно упасть и забыть обо всём.

***

На следующее утро я, невыспавшийся и снедаемый какой-то непроходяшей тяжелой усталостью, попрощался с Жоржем, попрощался с мамой, своими самыми родным и близкими людьми, дал обещание звонить почаще и поплелся к фабричному автобусу. Там меня ждала ситуация довольно щекотливая: Прохор уже сидел на своем месте у окна, и мне надо было либо сесть к нему, как ни в чем не бывало, либо демонстративно отсесть на свободное место.

Я выбрал первое. Сел и положил свою сумку наверх, словно ничего и не произошло. Прохор повернул ко мне тяжелый взгляд и спросил:

- А тебе вообще кто разрешил сюда садиться?

- А я у кого-то должен спрашивать разрешения?

Он пожал плечами и отвернулся к окну:

- Как хочешь.

Полдня я провел со стойким впечатлением, что над нашими двумя креслами сгустились тучи и просто физически и реально темной тушей давят на нас. Никто ничего не говорил, никому было нечего сказать, и оправдываться никто тоже не собирался.

Под вечер Прохор все-таки удосужился повернуться ко мне. Потянулся, зевнул и, уставившись на меня высокомерным, насквозь фальшивым взглядом, протянул:

- Как-то скучно сидим. Может, чисто для разнообразия, расскажешь, какого черта ты вчера на меня набросился? У тебя крыша хоть и немного набекрень, но все-таки не до такой степени, чтобы вообще без всякой причины распускать руки.

- Да это я у тебя должен поинтересоваться, чего ты такого наболтал бойзбэнду про мой тогдашний визит.

- Я? - Шаляпин вскинул брови. - Ты с дуба рухнул? Ты вообще легко себе представляешь эту картину: я рассказываю бойзам о том, как провел ночь?

- Нет, не представляю. Но нахрен тогда ты им разболтал?

- Я не…

- Ладно, может, не им. Кнопка. Согдиана, Мила – много вариантов. Я об одном тебя спрашиваю – нах**?

- И действительно – даже если бы мне пришла в голову бредовая мысль кому-то что-то болтать, главный вопрос, так тонко сформулированный тобой – «нах**?» - так и остался бы без ответа.

- Только не говори мне, что молчал, как рыба.

- Да. Не так уж много у меня таких приятных воспоминаний, чтобы их тиражировать, - с каким-то легким, почти неуловимым укором ответил Прохор.

Я пожевал нижнюю губу, потом спросил:

- Поклянись, что не врешь.

- Хочешь, достану диск моего великого прадеда и на нем поклянусь? Я могу.

- Да не надо.

Я пошел по покачивающемуся от быстрой езды проходу в конец автобуса, на ходу окликнув:

- Рома, красавчик мой мохнатый. Я пришел надрать тебе задницу.

- Я думал, для этого у тебя есть другие кандидатуры.

- Были. Но с кандидатурой мы разругались до конца жизни – из-за тебя кстати, Роман.

- Эй, какого хрена ты делаешь?! Поставь меня на пол, немедленно!

- Щас я тебя туда положу. Только один вопросик: Шаляпин тебе правда что-то рассказывал? Ну!

- Да и так всё видно.

- Значит, не рассказывал… А откуда инфа тогда?

Я встряхнул его еще более чувствительно:

- Видели ночью…как ты в гостиницу заходил.

- Кто видел?

- Сеня. Он к Юльке шел.

- Ну, всё ясно…

Я бросил его обратно на кресло, хотел что-нибудь сказать, но под презрительно-неприятными взглядами бойзбэнда промолчал и пошел обратно.

Когда я плюхнулся на сидение рядом с Прохором, тот беззвучно усмехнулся и спросил:

- Ну что, кровавая вендетта совершена? Где будем закапывать трупы игроков «Челси»?

- В следующий раз закопаем. Хотя, надеюсь, следующего раза не будет. - Я задумчиво заморгал, потом прибавил: - Прости, что я тебе врезал. Просто я был зол.

- Я так и понял. Но меня бесит не сам факт, а то, что ты мне не веришь. Что ты хотя бы для начала меня не спросил, как дело было.

- Ладно, в следующий раз…

- Да пошел ты нах**! Не нужен мне следующий раз! Почему, когда ты относишься к человеку хорошо, он приходит и ни с того, ни с сего дает тебе по физиономии, а потом говорит: «Ладно, в следующий раз учту»?!

- Прекрати на меня наезжать. Если не хочешь больше со мной общаться, так и скажи, - лениво бросил я, даже не успев подумать.

- Ах, вот как, значит? - он помолчал, поблескивая на меня глазами и слегка надув губы. - Ладно, поскольку я здесь старший, должен быть умнее. Жизнь научила. Короче, давай замнем, а то сейчас ты начнешь орать, я начну орать, мы друг на друга разобидимся и не будем разговаривать еще три дня, пока, наконец, мучительно не помиримся, окончательно достав при этом себя, друг друга и всех вокруг. А теперь сделай одолжение – заткнись. Ладно?

Он протянул мне руку, и я машинально пожал её.

Разложил по полочкам, нечего сказать. Значит, так всё просто.

Огромное закатное солнце, сквозя через берёзы, катилось по горизонту в ту же сторону, что и наш автобус. Деревья, деревья, лес бесконечный какой-то. Я вдруг представил, что я иду по этому лесу, только это не совсем я, а я полгода назад. Ничего, как выяснилось, не знающий ни о себе, ни о жизни.

- О чем думаешь? - теплый мурлыкающий голос коснулся уха.

- Да так, ни о чем… Я так чувствую, это у тебя любимый вопрос, Прохор.

- Есть немного… Просто, когда по лицу ничего не скажешь, хочется быть хоть немного в курсе дела, покопаться как-то в голове близсидящего товарища.

- Извращенец, - улыбка помимо воли тронула губы.

- Простите, что прерываю беседу, дети мои, но вы пожрать чего-нибудь не хотите? - над нами навис Леша.

- Не откажемся. Мы же все-таки звезды и нам надо оказывать почтение, - и снова то же надменное выражение и задранный нос. Нет, это уже не сломать.

- Ага, Леш, сейчас мы придем, - улыбнулся я и напряженно посмотрел на Прохора в упор. - Послушай, я тебе скажу, о чем я думаю. Я думаю о том, что мне очень хочется, чтобы ты прекратил выпендриваться и вел себя нормально, по крайней мере, с Лешей, если уж с остальными не можешь. Потому что мне смертельно надоели эти звездные замашки. Просто вот они мне где. Интересно, слабо тебе хотя бы на сутки просто забыть о том, что ты великий и прекрасный Прохор Шаляпин? Слабо?

- Ничего мне не слабо, - с вызовом пробормотал он.

- Ну вот и посмотрим. Я не мать Тереза, чтобы тебя перевоспитывать, но просто мне не хочется, чтобы ты окончательно потерял человеческий облик и через двадцать лет был таким вот м****ом.

- А я вообще не собираюсь жить так долго. Хочу умереть молодым.

- Ну и козёл. Короче – если ты будешь так себя вести, никто тебе и воды не принесет, даже если ты и умрешь молодым.

- А может, мне не захочется воды.

- Всё, достал, - я утомленно помотал головой. - Пошли. И помни, что на следующие 24 часа ты просто нормальный человек.

Прохор нервно хихикнул:

- Ты так добр, обалдеть можно. Ладно, договорились…

Следующий день. Брест. Льет дождь. Отпели концерт. Надо будет спросить у Дробыша, можно ли мне петь без фанеры. А то потерять несколько лет на то, чтобы просто открывать рот в разных уголках страны… глупо как-то. Я не настолько высокого мнения о своем голосе, чтобы так его экономить.

Прохор тоже сказал, что надо будет потом попросить. Начал про то, что народную музыку под фанеру не поют, но я, видимо, посмотрел на него достаточно выразительно: он осекся и, задумчиво убрав волосы со лба, проговорил:

- Народная музыка, ненародная… Какая нах** разница? Просто без фанеры мне больше нравится.

И это была моя первая маленькая победа.

Глава 16. Dangerous and moving

No mercy for the lost,
No soothing for the sad -
The line is never crossed,
They are the living dead -

Obstacles and signs,
Perilous and looming,
Dangerous and moving,
Dangerous and moving…

Тату «Dangerous and moving»

Вы, все те, кто на нас уже не делает ставки –
Мы в ваш продуманный план свои вносим поправки.
Хватит нам обещать, мы всё сделаем сами –
Никогда ни под чью дудку мы не плясали.
И в аду, и в раю, на земле, в поднебесье,
Мы на самом краю – значит, мы в равновесье.

Я тебя зову, я тобой живу, я буду рядом.
В холод, снег и дождь, если ты уйдешь –
Я буду рядом…

OST «Обратный Отсчет»

Телефонный звонок раздался в 23.15 по местному времени. Мобильник назойливо и нервно зазвенел, завибрировал в кармане.

Я не без удивления посмотрел на дисплей. Там веселыми огоньками горели буквы «Большой Босс».

Дробыш. С чего ему звонить именно мне, да еще так поздно, и при том что мы в Гомеле, а он-то наверняка в Москве? Странно…

Я нажал на «Ответ».

Голос нашего Самого Большого Начальника был усталым, но доброжелательным.

- Дима? Здравствуй. Ну, как там у вас дела?

- Да хорошо всё, Виктор Яковлевич, спасибо, - при звуке его имени Прохор, читавший на соседней кровати какой-то журнал, удивленно вскинул на меня глаза. Я слегка пожал плечами, - дескать, сам не знаю, с чего это он позвонил.

- Ну, как концерт отпели, народу много было?

Да чего он спрашивает-то?

- Народу? Много, Виктор Яковлевич, - соврал я самым скучным голосом, каким мог. Прохор фыркнул. Я показал ему кулак.

Я замолчал – ждал, что продюсер перейдет к делу. Не просто же так он звонит, в самом деле.

Дробыш потянул паузу и, наконец, перешел на деловой тон:

- Значит, Дим, у меня к тебе дело. Точнее, просьба…В общем, вы ведь завтра должны выезжать в Пермь, правильно? Концерт у вас там только через неделю, - ну не получилось там по-другому с организаторами договориться, поэтому едете вы поездом. Так вот, вы туда не поедете.

- Никто не поедет? - растерялся я.

- Нет, я неправильно выразился. Ты и Шаляпин.

- Почему? - голос против воли прозвучал обиженно.

- Потому что для вас есть другое задание. Вы летите в Ниццу.

- Куда?

- В Ниццу. Там будет закрытый концерт для местных русских – в основном новых русских, конечно. Вы туда полетите с Киркоровым Филиппом Бедросовичем.

Я молчал.

- Он хочет привлечь молодых звезд, чтобы как-то разбавить программу. Колдун, ты язык проглотил?

Я разлепил пересохшие губы и пробормотал:

- Конечно, Виктор Яковлевич, как скажете…

- Как скажете?! Ну вы там совсем обнаглели, да? Не можете почувствовать разницу между Пермью и Ниццей? Я уже давно…

- Виктор Яковлевич, простите, я просто…от радости.

- Ну то-то… В общем, через два часа вы должны быть в аэропорту. Там уже заказаны два билета на ближайший рейс до Москвы. Ире я сам всё растолкую потом. Ясно? Всё, давай, созвонимся еще, - и отсоединился.

Я медленно опустил руку с телефоном на колено и попытался понять, что чувствую: радость или совсем даже наоборот.

Но чувство было только одно: как будто меня только что поленом долбанули по голове.

Прохор перегнулся на мою кровать, поставив руки по обе стороны от меня, требовательно заглянул в лицо:

- Ты чего? Плохие новости?

- Две новости: плохая и хорошая.

- Сначала давай хорошую.

- Мы летим в Ниццу. Прямо сейчас.

- Ого! - Прохор присвистнул. - Тогда насколько плоха должна быть плохая, если так хороша хорошая?

- Мы летим туда с одним твоим старым… другом.

Прохор опустился обратно на кровать.

- Это какая интересная история получается… - задумчиво протянул он. - А-бал-деть.

- Чего делать будем? - голос помимо воли прозвучал беспомощно.

- Что значит «что делать»? Собирать чемоданы. Через сколько рейс?

- Надо в аэропорту быть через два часа.

- Значит, нельзя терять время, - Прохор вскочил с кровати и принялся складывать разбросанные по комнате майки, и свои, и мои одновременно.

- Прохор. Эй.

Но он, не обращая на меня внимания, продолжал ходить по комнате и собирать вещи. Я быстро встал и, подойдя к нему, вырвал последнюю майку у него из рук.

- Ты совсем уже что ли? Это на что похоже? Весело! Отлично просто!

- Ты сейчас вообще про что, Колдун?

А вот это был точно плохой признак. Последнее время Колдуном он меня не называл почти никогда, только «Дима» или еще «Димка». И в его исполнении это простецкое грубоватое «Димка» звучало почти как комплимент.

- Я про что?! Про всю вот эту нах** ситуацию! Ты… - у меня просто не хватало слов. - Ты посмотри на всё это со стороны! Черт знает что: вдруг ночью нам в Гомель звонит Дробыш и велит тут же отправляться в Ниццу, да еще и с… с таким человеком! Это…дикость какая-то!

- Это не дикость. Это шоу-бизнес. Ты чего взвился вообще? Собирайся давай, а то не успеем.

- Ты хочешь сказать, что мы вот так просто берем и едем?

Прохор посмотрел на меня с плохо скрываемой иронией:

- То, что у тебя есть иллюзия выбора, конечно, утешительно… но бессмысленно.

Пару секунд я просто глядел на него, потом ответил:

- Ладно. В конце концов, в случае чего тебе хоть будет на кого рассчитывать.

- Я сам вполне могу постоять за свою репутацию.

- Ага, конечно. Хотя обычно получается за неё полежать.

Он как-то странно дернул ртом, словно оскалившись, и прошипел:

- Не хами мне, Колдун. Этого я ни от кого не потерплю.

- Ох какие мы нежные, - пробормотал я, вытягивая из-под кровати свой чемодан, хотя и сам чувствовал, что незачем было пошлить. Я и сам не знаю, чего добивался: то ли того, чтобы мы никуда не поехали, то ли уверенности в том, что мы в любом случае будем по одну сторону баррикад.

Но вот что я сразу понял, так это то, что эта поездка сулит мне большую нервотрепку.

***

В назначенное время мы были в аэропорту. Прохор как будто язык проглотил, я тоже молчал.

Мы уехали, ни с кем не прощаясь. Что и кому мы стали бы объяснять? Ну, Лёше потом расскажу, в двух словах и без подробностей. Ирина выслушала меня спокойно, - видимо, и не такое за свою жизнь повидала - но Дробышу все-таки позвонила. Разговор у них был очень короткий: она просто слушала и кивала: «Да…да, конечно, Виктор Яковлевич…Да, я понимаю», как-то непонятно смотря при этом на меня.

Лето. Тепло. Поздний вечер. Я хотел поехать в аэропорт на автобусе, но было уже слишком поздно и ходить они перестали. Пришлось ловить попутку.

Местные жители, готовые подвезти вас в три часа ночи – это не самое успокаивающее зрелище. Поголосовав минут пять и уяснив, что иномарок тут вообще не водится, я с замирающим сердцем все-таки договорился с мужиком на девятке. Прохор молча сел в машину, хотя я уже даже надеялся, что он начнет свои выкрутасы по поводу того, что «звезды в таких катафалках не ездят».

До аэропорта мы добирались полчаса. За это время я сильно пожалел, что у меня нет с собой какой-нибудь бейсбольной биты, что ли… Водитель все время поглядывал на нас, и я, сохраняя невозмутимое выражение лица, уже искал глазами что-нибудь тяжелое: на всякий случай.

Не нашел. Причем, что самое неприятное, было уже темно, и я не понимал, куда мы едем.

В общем, я вам не пожелаю такой поездочки.

Когда вдали показались огни аэропорта, я почувствовал себя почти счастливым человеком.

И главное – живым.

Доставая наши чемоданы из багажника, мужик в очередной раз пристально посмотрел на нас и, наконец, сказал:

- Эх, ребята, и откуда мне ваши лица знакомы?

- Н-не знаю, - промямлил я, отворачиваясь.

- Нет, ну прям вообще не понимаю: смотрю всё и думаю, где ж я вас видел-то? Может, я вас уже когда-то возил?

- Возможно. До свидания.

И я как можно быстрее покатил чемодан в сторону ярко освещенного здания местного аэропорта. У себя за спиной я тоже слышал дребезжание чемоданных колесиков – значит, Прохор на месте. Значит, всё в порядке.

Усевшись, наконец, в самолет, я снял куртку, вытянул ноги и пристегнул ремень. Всё. Приключения закончились. Самолет до Москвы, там нас небось встретит кто-то из людей Дробыша, потом самолет во Францию, все культурно и красиво…

…Хотя, скорее всего, приключения только начинаются.

- Эй, Прохор! Ау! Ты меня вообще слышишь?

- Слышу, - он натянуто улыбнулся. Видимо, взял уже себя в руки. Уж если мы с ним сейчас рассоримся, это будет вообще черт знает что.

- Ты есть не хочешь?

- Не хочу.

- Не верю.

- Правда.

- Точно?

- Да.

- Ну я тоже не хочу.

Самолет, мягко загудев, покатился по взлетной полосе.

А я вдруг понял, что жутко, просто до дрожи, хочу спать.

Чем я и занялся. Кто сказал, что в самолетах трудно спать? Я просто закрыл глаза - и тут же отключился.

А проснулся оттого, что у меня затекла шея. Я ошалело огляделся и понял, что моя голова лежит на плече у спящего Прохора. Самолет встряхивало на ходу, и во сне лежать на спинке жесткого неудобного кресла моя голова явно отказалась.

И я её вполне понимал. Так что просто развернулся поудобнее, уткнулся в плечо Прохора и опять уснул, успев только подумать: «Ну пусть хоть подушкой поработает, а то вообще… достал уже…»

***

Пробуждение было тяжелым и неприятным – как всегда бывает, если долго не спишь, а потом позволяешь себе пару часиков сна. Башка гудела, как пчелиный улей, всё тело затекло, - словом, ничего приятного. Судя по тому, как рядом со мной, морщась, потягивался Прохор, ему было не лучше. Он-то меня, кстати, и разбудил. Вот уж удивительно: обычно сам дрыхнет дольше всех.

Мы, находясь в каком-то заторможенно-бессмысленном состоянии, потянулись к выходу. Было шесть часов, и мутная дымка смога на горизонте уже была подернута розовым цветом восхода.

Ну, здравствуй, Москва.

Давно не виделись. Здравствуй.

Стоя в очереди на паспортный контроль, мы вяло обсуждали, что же нам теперь делать. Дробыш не звонил, и вообще мне уже начинало казаться, что вся эта история с Ниццей была неудачной шуткой.

Хотя вот Прохору, видимо, так не казалось. Он вообще был на удивление спокоен. С момента дробышевского звонка я видел, как медленно и неясно меняется у него лицо. И еще раз присмотревшись повнимательнее, пока мы стояли в очереди, я понял, что тот интеллигентный, добродушный и дружелюбный Прохор, который был рядом со мной последний месяц, исчезает. Растворяется за показушным, пафосным и надутым субъектом, которого я, что самое обидное, тоже хорошо знаю. И ненавижу, кажется, всей душой.

Вот оно как бывает. Одного и того же, в сущности, человека можно любить и ненавидеть одновременно.

Я опять сказал «любить»?

Просто, понимаете… Да конечно вы меня не понимаете!

Да я и сам ничего не понимаю, если честно.

Но в какой-то момент я просто перестал внутренне отбрыкиваться от того факта, что к Прохору я привязался. Не знаю, почему. Мы столько времени вместе просидели в запертом доме, что поневоле привяжешься, - думал я.

Но, может, дело не только в этом?

Просто какая-то внутренняя струна, незаметная остальным, оказалась похожей. И звучит у нас в одной тональности. Так, наверное, люди и находят себе друзей?

- Прекрати психовать, Колдун. Дробыш позвонит. А если нет – сами ему позвоним.

- Ну да, конечно. А если он нас пошлет?

- Не пошлет. Хотя тебе, я чувствую, хочется, чтобы он нас послал. Я не понимаю, что тебя не устраивает? К нам наконец-то отнеслись сообразно нашему общественному положению, мы же настоящие суперзвезды, нам надо хотя бы иногда выезжать за границу. Вот, помню, я в прошлом году…

- Заткнись.

- Не смей мне грубить.

- Что, по Киркорову уже соскучился?

- Конечно. Он-то понимает, что такое настоящая звездная жизнь.

Тут я в полной мере оценил наконец смысл идиомы «заскрипеть зубами». Это когда дико хочется сказать что-нибудь как можно злее, но приказываешь себе молчать. И прямо челюсти сводит от злости.

А Прохор между тем продолжал. Причем, что самое удивительное, он видел, что довел меня окончательно, - он всегда это видел и умел вовремя остановиться, - но, тем не менее, продолжал все равно.

Вот гад.

- Да, Колдун. Киркоров – это настоящая звезда. Он знает толк в красивой жизни, умеет делать подарки, умеет тратить деньги. И зарабатывать их тоже умеет. У него прекрасный вкус. Он знает, как должен вести себя артист. Ведь, в конце концов, подумаешь, - желтая пресса! Любая статья хороша, кроме некролога…

Почему-то у меня возникло впечатление, что он сознательно нарывается. Хотя я и не понял, зачем. А может, Звездный Образ Шаляпина требовал мзду за то, что его так надолго забыли…

- Молодые люди, не стойте посреди дороги! Давайте уже проходите! Очередь не задерживайте!

Тут у Прохора зазвонил телефон. Он вытащил его из кармана, глянул на дисплей и удовлетворенно хмыкнул:

- Ну я же сказал. Чтобы про нас - да забыли? …Да. Да, я слушаю. Ага, здравствуй. Да, прилетели. Выйдем когда? Минут через пятнадцать. Как раз багаж получим. Машина та же? Что значит «что за вопросы?»? Сам-то мог и поменять… Ладно, ладно, Паш, всё. Идём.

Убрав телефон, он спокойно пояснил:

- Шофёр.

Сука ты, Прохор, всё-таки.

…Когда мы вышли из аэропорта, серо-желтое московское солнце уже разгорелось вовсю. Прохор поискал что-то глазами и уверенно направился к темно-вишневой «ауди». Открыл дверцу и заглянул внутрь:

- Привет, Паш.

- Залезайте. Чемоданы я сейчас уберу.

Невесёлый мужчина лет сорока принялся запихивать наши чемоданы в багажник. Прохор откинулся назад и блаженно прикрыл глаза, - так, словно наконец почувствовал себя в своей тарелке.

А мне стало страшно.

***

В VIP-зоне «Шереметьево-2» я до этого ни разу не был. Ну правильно, а что мне там делать-то было?

Кстати, ничего особенного. Только народу нет.

Мы сидели на диване уже минут двадцать, когда дверь открылась и появилась наша главная звезда.

Филипп Киркоров в каком-то немыслимом прикиде направлялся к нам. По бокам от него шли двое охранников – серьезные такие ребята, палец в рот не клади.

Киркоров приветственно воздел руки и протянул:

- Здрааавствуйте, друзья мои! Я рад вас видеть.

Мы оба одновременно встали: вдруг показалось немыслимым сидеть, когда с тобой здоровается такая огромная личность. Действительно – огромная. Как только он вошел, пустой зал аэропорта вдруг словно бы уменьшился. Всё пространство стянулось вокруг высоченной фигуры.

И вот кстати о росте: я и сам не мальчик-с-пальчик, Прохор еще выше, но вот Киркоров, будучи ненамного выше нас, производил впечатление великана. Этакий Петр Первый местного масштаба.

Он приблизился, обнял меня за плечи, слегка встряхнул:

- Дииима, как хорошо, что ты здесь! Обещаю – мы скучать не будем.

«Вот этого я и боюсь», - подумал я, изображая на лице самую радостную из возможных улыбок.

- Прошенька, мальчик мой! Ну наконец-то мы с тобой пообщаемся в неформальной обстановке! Нам много надо обсудить - всякие творческие вопросы, у меня есть предложения по поводу ближайших концертов…если, конечно, ты будешь себя хорошо вести.

Рука, увешанная перстнями, потрепала Прохора по волосам, огладила подбородок, провела по спине… Что бы ни чувствовал в этот момент мой фабричный товарищ, на его лице оставалось выражение вежливой, строго дозированной радости.

Какое-то рабское выражение, по правде говоря.

Взгляд Киркорова перебегал с моего лица на шаляпинское. Ну-ну. Мы, значит, тут вроде как крысы. Подопытные кролики.

Я вдруг понял одну из причин, по которой наверняка и затевалась эта поездка: Сам хотел показать мне, какие у него отношения с Прохором. Чтобы мне стало противно. Чтобы я устроил скандал, врезал Шаляпину как следует, запрезирал его и уехал. А Сам получил бы от этого свою порцию морального удовлетворения и еще раз подтвердил за собой право на «свои вещи».

Только одного не учел Сам в своем изящном плане: того, что Прохор мне уже всё рассказал, а я, как видите, всё ещё здесь.

Того, что есть в мире еще что-то, кроме денег, собственности, желаний и обид.

Того, что Колдуны не сдаются.

Того, что я хоть и выгляжу обычно как туповатый молчаливый фабричный переросток, вполне способен играть по собственным правилам.

Глава 17. Полчаса

Зареветь, убежать,
Или дверь на замок,
И молчать, и лежать,
Изучать потолок,
И мечтать не как все,
Целовать небеса -
Потолок, карусель,
Полчаса, полчаса.

Полчаса - поезда под откос,
Полчаса - и твоя полоса,
Полчаса, полчаса - не вопрос,
Не ответ, полчаса, полчаса.

Полчаса без тебя, полчаса.
Полчаса, он и я, полчаса,
Каждый сам, каждый сам полчаса,
По своим адресам полчаса…

Тату «Полчаса»

Интерьерчик в самолете был под стать хозяину: броский, дорогой и отдающий безвкусицей. Хотя, может, я просто придираюсь?

Прохор выглядел в этом антураже настолько уместно, что меня передернуло.

Может, так и должно быть – еще какое-то время побудет он Киркоровским развлечением, а потом, глядишь, и сам таким же станет… Может, это я неправ? Может, зря бешусь?

Нет. Не зря. Потому что для меня Прохор Шаляпин – это не смазливая рожа с голливудской улыбкой. Это живой человек, который меня понимает. Это мой друг, который всегда пытался мне помочь по мере сил. Это самая сложная и опасная личность из всех, кого я знаю. Это… это важно. Прохор Шаляпин – это важно. Вот как я бы это сформулировал.

Взгляд Киркорова мне решительно не нравился. Хоть от таких взглядов и млеют юные дурочки (и дурачки тоже, наверняка), – но я как-то из другого теста. И когда на меня смотрят, как на дорогую куклу из секс-шопа – меня это реально бесит.

Ладно, надо успокоиться, глубоко вдохнуть, откинуть челку, сделать вид, что всё в ажуре…не хочу, чтобы он заметил, как я стушевался.

- И как вы доехали, ребята? Ничего, что пришлось вас так вот ночью дернуть?

- Ничего, Филипп Бедросович. Нормально доехали…

- Дииима, ну к чему такие церемонии! Называй меня просто Филипп.

- Конечно… Филипп. Так вот, поймали мы машину. Ну, я естественно перенервничал! Темнота, незнакомый город, мужик какой-то подозрительный за рулем… Хорошо хоть, доехали нормально. Зато будет, что вспомнить.

Киркоров одобрительно закивал.

- Конечно-конечно. В жизни артиста всякое может случиться, и лучше всего на всякий случай носить с собой какое-нибудь оружие. Но лучше иметь телохранителей.

- Уж телохранителей-то не обязательно иметь, - встрял Прохор.

Киркоров ласково похлопал его по плечу:

- Ох уж этот Проша, вечно своим чувством юмора всех смущает.

- Да, Филипп Бедросович, он у нас вообще парень веселый.

- У нас? – вскинув брови, внимательно посмотрел на меня Киркоров.

- Ну, в смысле, у нас на Фабрике, - я сделал вид, что смутился, и, вздохнув, продолжил: – Достал он там всех просто. Мы всё время из-за этого ругались: он как скажет что-нибудь – прямо уши вянут.

Я начинал уже нести какую-то ерунду, но это было неважно. Главное – реакция.

Киркоров расплылся в удовлетворенной улыбке. Прохор на секунду нахмурился.

Один-ноль в мою пользу.

Я вздохнул еще раз и вдохновенно продолжал:

- И вообще, это конечно, трудно – всё время в замкнутом пространстве. Поневоле заводишь какие-то связи, - тут я покосился на Киркорова. Слушает с интересом. Ну и отлично. – Сходишься с людьми, с которыми так, по жизни, никогда бы не сошелся… А с кем-то, наоборот, отношения портятся, - как с Дэном, например. Ну, вы в курсе, наверное…

- Да-да, я в курсе, - сказано это было с непередаваемой интонацией.

- Конечно, на гастролях куда лучше. Больше свободы, больше возможностей общаться с кем-то помимо этого уже надоевшего круга…

Прохор открыл рот, чтобы что-то сказать. Ты не срывайся только. Не начинай на меня обижаться. Делай вид, что…

- Да, вот тут я с Колдуном согласен. Хочется уже пообщаться со старыми знакомыми, а то от всех навязанных обстоятельствами фабрикантов начинаешь уставать, - Прохор сделал своё самое неприятное лениво-барское выражение лица.

Да, именно так. Молодец.

- Да, мальчики, я всё понимаю. У вас есть талант, и вы можете стать хорошими артистами. Только надо много работать… и вращаться в правильном обществе, заводить связи, - напутствовал Киркоров, как всегда, кивая головой в такт своим словам. Он вальяжно развалился в кресле, закинув ногу на ногу, излучая уверенность в себе.

У меня на душе было неспокойно и как-то гадко.

- Да, Филипп. Мы готовы и много работать и… вращаться, - ответил я, преданно-искренним взглядом глядя на артиста, и просто чуть ли не услышал, как мысленно выругался Прохор.

Спокойно, всё под контролем.

Глаза Киркорова блеснули.

- Отлично. Именно на это я и рассчитывал, - довольно отозвался он.

Итак, на данный момент он, кажется, считает меня болтливым, недалеким и невысоко себя ценящим, причем в пересчете на реальные денежные купюры. То, что надо.

Прохор подхватил невозмутимое выражение лица, которое уже, кажется, норовило убежать, и перевел разговор на другое:

- Филипп, а когда концерт? Сегодня?

- Послезавтра. Так что у нас будет время отдохнуть, повеселиться, город посмотреть... Ницца – это восхитительное место! Дима, ты бывал в Ницце?

Издеваешься, сука?

- Да нет, как-то не довелось, - сокрушенно пробормотал я.

- Проша, кажется, тоже не был. А я вот Ниццу давно люблю…

Меня тошнит от обращения «Проша». Интересно, самого Прохора тоже, или ему вообще пофигу?

- …Мы будем жить в четырехзведочном отеле, недалеко от моря… Вы не против, что у вас номер на двоих?

Я пожал плечами:

- Да нет, привыкли уже, нас всё время вместе селят…

Только тут я сообразил, что у нас вообще нет денег, так что в любом случае придется полагаться на щедрость Киркорова.

Эта мысль окончательно испортила мне настроение.

Прохор начал весело рассказывать что-то про то, какая же дыра этот Гомель, и вообще, провинциальные города – это просто жуть что такое, и даже на улице никто не узнает… Филипп слушал его со снисходительной улыбкой, как избалованного, но миленького ребенка.

Ничего, что я тут еще? Нарушаю, понимаешь ли, семейную идиллию.

Я, перебив Прохора, заговорил:

- Скажите, Филипп – простите, что перебиваю Шаляпина, но он этот бред может нести еще часа два, - я хотел узнать, какие песни мы будем петь на концерте?

- Ну, поскольку русским людям всегда хочется испытать живительную тоску по родине, думаю, Проша со своими песнями их точно проберет. А тебе, я думаю, лучше всего спеть «Песню о далекой Родине». Ты ведь пел её на номинации и хорошо пел. Не против?

- Да нет, как скажете, мне и самому эта песня нравится. По-моему, то, что надо.

- Тебе, Проша, порекомендую «Утраченную юность» и что-нибудь веселенькое… да хоть «Вдоль по Питерской».

- Ладно, - кивнул Прохор, всем своим видом демонстрируя: ну уж если вы так настаиваете, я так и быть согласен.

***

Выйдя из самолета, я на секунду зажмурился. За всеми своими наполеоновскими планами я совершенно забыл, что мы все-таки летим во Францию. Я до этого за границей вообще никогда не был, но обстоятельства в этот, первый, раз помешали мне морально подготовиться к такому событию. И когда я сделал первый шаг с трапа, на меня всё как-то сразу обрушилось: свет, цвет, запахи, звуки… Я запомнил свою первую мысль: «Небо такое синее просто не бывает». И еще запомнил улыбку Прохора, обернувшегося ко мне.

Он всё тоже понимал.

Где-то впереди нас шел Киркоров, вещая что-то о прекрасном воздухе Франции. Где-то позади остались прохладные и аскетичные Россия и Белоруссия. Где-то над нами горело яркое, словно праздничное, южное солнце…

Отель и правда был шикарный. Какой-то пижонски изысканный и как нельзя лучше подходящий для Филиппа Киркорова: позолота, колонны, тяжелые гардины, огромные кровати.

Я бросил сумку на ковер и пошел в ванную. Нет ничего приятнее, чем принять душ после дальней дороги. Особенно – такой душ. Ну, действительно крутой, ничего не скажешь, я бы и дома от такого не отказался.

Не успели мы помыться и переодеться, как к нам в номер без стука зашел Киркоров, уже в новом навороченном наряде. Неужели ему не приятнее хотя бы на отдыхе надеть что-нибудь попроще? Обязательно надо непонятного вида тунику, сверху какую-то помесь кардигана с халатом, гроздья побрякушек… Я поблагодарил Бога за то, что я не суперзвезда, и натянул простую черную майку, успев заметить взгляд, которым скользнул по моей голой спине Большой Артист.

Ну-ну.

Шаляпин надел какую-то цветастую рубашку, явно стараясь, чтобы она была в цвет киркоровского наряда – за одно это я был готов его прибить.

Но когда мы вышли на улицу, все эти кровожадные мысли как ветром сдуло – южным, морским, пьянящим ветром. Я не успевал вертеть головой направо и налево, всё замечать, впитывать все новые впечатления – слишком много, слишком разные… Удивительные девушки – не то что все красавицы, но все какие-то неуловимо французские, не знаю, как объяснить… Настоящие женщины, что ли… Я потом поподробнее с этим разберусь… Хотя я французского не знаю, да и английский-то – с горем пополам… Потрясающе красивые здания – светлые, яркие, и везде всё очень чисто, не то, что у нас… Море, искрящееся вдалеке… Дорогие автомобили, улыбки на лицах прохожих… Да и не в них дело. Просто всё это вместе настолько поражало воображение, что… я даже не знаю, как об этом рассказать. Ненадолго я забыл обо всём: о Киркорове, о Шаляпине, о Фабрике, о проблемах и неприятностях… Шел, наслаждался жизнью и ни о чем не думал.

Прохор с Киркоровым о чем-то негромко переговаривались, решив, видимо, на время оставить меня в покое. Наконец Филипп развернулся ко мне и с усмешкой спросил:

- Ну что, нравится?

- Впечатляет, - кивнул я, провожая взглядом очередную красавицу. - Более чем.

- А ты как думал... Заграница, Димочка, это тебе не Россия. Всё по-другому. Хотя и в России, имея деньги, можно неплохо устроиться.

Я этого не выдержу. Обращения «Димочка» и «Прошенька» в ансамбле смотрятся просто убойно.

- …Имея деньги, можно вообще везде неплохо устроиться. Но на родине – оно как-то патриотичнее… Только охраны надо больше, здесь-то и двоих хватит…

Обернувшись, я увидел, что за нами на некотором расстоянии идут давешние шкафообразные ребята – переодетые, для маскировки, в белые майки. Интересно, а оружие у них что, в кармане? Надо будет потом спросить.

Мы полдня бродили по городу, слушая комментарии Киркорова и любуясь на иностранные красоты. За настроениями Прохора я как-то не следил – и без него впечатлений хватало. Только когда мы сели обедать в каком-то маленьком ресторанчике, я понял: Шаляпин изо всех сил старается изображать, что «звезду ничем особо не удивишь» - и всё-то он уже видел, всё знает... И перед кем ты только выпендриваешься, непонятно. Передо мной, перед «отцом-благодетелем» или перед самим собой, чисто для самоутверждения?

Мы просидели за столиком долго. Киркоров рассказывал, как он ездил с концертами по Франции, про то, как его по-разному встречали в разных районах. Я вообще понял, что он горазд поговорить, лишь бы слушатели были благодарные. Прохор вон слушает всё это, как откровение, мне тоже интересно.

Вдруг стало любопытно: а Киркоров с Пугачевой, например, в такой же манере разговаривал или как-то по другому? Надо будет про всё это Прохора расспросить, он, небось, в курсе… хотя любопытство мне пока ничего хорошего не принесло. Но ничего не могу с собой поделать, что уж теперь…

И еще знаете что? Я поймал себя на том, что перестаю опасаться Филиппа. Даже не то что опасаться… ну, теряю бдительность, короче. Вначале, в самолете, я сказал себе, что надо быть настороже и проводить в жизнь свой план. Но чем дальше, тем больше я расслаблялся, и в голову закрадывалась мысль: а может, не так уж он и плох? Может, зря я себя накручивал? И я начал понимать Прохора, который, несмотря ни на что, сказал тогда: «он хороший человек и отношения у нас нормальные».

Не так всё в жизни просто, как я думал.

***

Вернулись в отель мы только около одиннадцати. За это время успели осмотреть чуть ли не всю Ниццу, посидеть в каком-то баре у моря, выслушать всю возможную информацию о городе из уст Филиппа и почти привыкнуть к тому, что вокруг царит абсолютная красота. Вот куда ни посмотри – везде красиво. Бывает же такое…

Я с ног валился от усталости. Попросил по-английски на ресепшене ключ от номера и приготовился, пожелав Филиппу спокойной ночи, пойти в номер и обсудить с Прохором все события прошедшего дня.

Но не вышло.

Мы поднялись по лестнице, и тут Киркоров сказал:

- Димочка, ты не против, если мы с Прошей еще обсудим кое-какие вопросы? Ты иди пока, ложись спать, тебе надо хорошо выспаться, а он скоро придет. Ладно?

Я посмотрел на Прохора, который упорно избегал моего взгляда, - и всё понял. Тяжело сглотнув, пробормотал: «Ладно, хорошо, тогда спокойной ночи», и пошел в свой номер, за две двери от киркоровского. Не включая свет, сел на кровать и уронил голову на руки.

Плана никакого не было. Хотелось просто пойти в номер к звезде, дать ей по роже, увести Шаляпина в номер, взять чемоданы и уехать.

Но я понимал, что это невозможно.

А сидеть сложа руки тоже не мог. Не мог – и всё. Встал, поправил майку и решил действовать по ситуации. Вдруг они и правда о концерте разговаривают?

Хотя вряд ли.

Я, стараясь ступать как можно тише, вышел в коридор и прикрыл дверь. Хорошо, что в коридорах тоже ковры и шагов не слышно. Сердце колотилось как сумасшедшее. Мне казалось, что даже если они не услышат моих шагов, этот бешеный стук меня всё равно выдаст.

Вот и дверь. Надо просто зайти… зайти и проверить – вдруг всё-таки я ошибся...

Но голоса, доносящиеся из-за двери, заставили меня остановиться и прислушаться.

- Прекрати выделываться. Тоже мне, нашлась оскорбленная невинность.

- Я не хочу. Правда не хочу.

- Тебя кто-то спрашивает? – равнодушный тон Киркорова резанул слух.

- Понимаешь, я хотел тебе сказать, что… прости, но я… я понял, что… всё изменилось… я не могу себя заставить. Я очень тебе за всё благодарен, но…

Звук пощечины заставил меня вздрогнуть. Следующие слова Киркоров прошипел так тихо, что я с трудом расслышал:

- Ты что, сучонок, ты, безмозглый эгоист, думаешь, мне нужны твои благодарности? Да ты своего счастья не понимаешь… Знаешь, сколько народу хотело бы на твоем месте оказаться? Вот дружок твой, кажется, вполне не против…

- Нет, он просто ведет себя так… Нет.

- Ну вот завтра и проверим.

- Он ни за что…

Еще одна пощечина.

- Твое мнение меня не интересует. Если я захочу его трахнуть – я его трахну, понял меня?

- Не всех же можно купить, - тихим и злым голосом бросил Прохор.

- Но тебя-то я купил. Всё, мне это надоело.

Звук рвущейся ткани.

Звук влажных, торопливых поцелуев.

Бормотание Прохора: «Пожалуйста, давай поговорим по-человечески… мне ничего от тебя не надо, только… не надо, отпусти…»

- Заткнись.

Вскрик Прохора. Звук какой-то глухой борьбы, и низкий, словно севший голос Филиппа:

- Если бы ты хотел, ты бы уже ушел. Вставай и уходи, ну!

- Бл*, я не могу, ты же меня держишь! - в голосе Прохора сквозило отчаяние.

- А ты попытайся. Сопротивляйся, мне нравится…

Звук удара.

Хриплый голос Прохора:

- Ну хватит, всё, ну перестань… Мы же можем всё обсудить… Мы же нормальные люди…

- Точно. Поэтому дай мне… нормальному человеку… получать удовольствие… и замолчи.

Тяжелое дыхание, еще один с трудом приглушенный вскрик…

Моя рука, намертво сжавшая ручку двери…

Я больше не могу.

Я разжал пальцы и сделал два шага назад. Постоял еще несколько секунд – и медленно, словно к ногам были привязаны десятикилограммовые гири, пошел к себе в номер.

Закрыл дверь, прислонился к ней и просто сполз на пол, ни о чем не думая.

Хотелось плакать. Кричать. Пить, в конце концов. Всё что угодно – только бы не чувствовать себя таким трусом, таким подлецом, только бы не слышать этих звенящих в ушах голосов…

Словно внутри всё сжалось в тугой слипшийся комок… Я не знаю, сколько времени я так просидел – пятнадцать минут? Полчаса? Час? Из этого заторможенного, отупевшего состояния меня вывел звук хлопнувшей в коридоре двери. Я, с трудом разгибая затекшие ноги, поднялся и выглянул за дверь.

Прохор.

Пошатываясь, как пьяный, он шел куда-то в противоположную сторону. Куда его черти несут? Я выскочил в коридор, догнал его, развернул к себе. От выражения его лица у меня сердце болезненно дернулось – белая застывшая маска, расширившиеся зрачки, остановившийся взгляд. Казалось, он вообще ничего не понимает. Попытался вырвать руку, бормотнул: «Пусти меня, не надо», - но я, действуя на каких-то инстинктах, зажал ему рот рукой и потащил упирающегося Прохора к нам в номер. Только бы Киркоров, бл***, не услышал… Сука, гад, убью…

Я захлопнул дверь.

Прохор прислонился к стене и посмотрел на меня уже более-менее осмысленно. Когда он заговорил, голос его был тихим и начисто лишенным выражения:

- Прости, но ты… ничего не понимаешь. Зачем…

Я завелся с пол-оборота:

- Это я не понимаю, да? Ничего не понимаю, так? Это ты ничего нах** не понимаешь! Как ты можешь… Он же тебя… Идиот, мать твою! Хотел скрыться от меня сейчас, да? Прийти в себя и вернуться, как ни в чем не бывало? Психику мою, бл*, не хотел травмировать? Я…

- Дим, пожалуйста… не ори на меня. Мне уже на сегодня хватило…

Я просто подошел и сгреб его в охапку, вжимаясь лицом в его волосы. И позорно, по-детски, разревелся, продолжая бормотать:

- Давай возьмем и уедем… я не хочу… ничего мне не надо от него, - и, поняв, что повторяю слова самого Прохора, зарыдал еще сильнее.

Он гладил меня по лицу холодными вздрагивающими пальцами, шептал:

- Дииимка… Всё будет хорошо… Но не можем мы уехать – просто потому, что у нас денег нет на билет… Я еще удивляюсь, как тебе… после всего… еще на меня не наплевать… Я не знаю, что бы со мной было, если бы не ты… ты – настоящий, понимаешь? Единственное, что есть настоящего в моей гребаной жизни… Ну вот зачем, зачем ты нес утром всю эту околесицу…он же невесть что подумал. Теперь на тебя еще будет... Ну зачем…

- Я хотел внимание на себя отвлечь… и чтобы не понял, что я все знаю… Черт его знает, зачем… думал, поможет, думал, он тебя не тронет… не помогло…

Я не помню, как мы оказались на полу, я не помню, что я еще говорил… В памяти отпечаталось только то, как Прохор, сидя у стены, неловко прижимал меня к себе, так словно, если я сейчас уйду, он просто умрет. Сразу. На месте.

И я не заметил, как открылась дверь. Услышал только донесшийся откуда-то сверху знакомый голос:

- Так, голубки. По-моему, настал момент нам серьезно поговорить.

Глава 18. В твоих руках

Что-то случилось, но нам ничего не сказали,
Женщину в зрительном зале
Бросило в дрожь.

В воздухе тают осколки разбитой посуды,
Тянутся долго и долго секунды,
Тянутся долго секунды.
Ты меня ждёшь.

Это всё, что мы сделали здесь друг для друга,
Всё пытаясь уйти навсегда из проклятого круга,
Мне кажется, я...

Мне кажется, я...

Сплин «Время назад»

Филипп удобно устроился в кресле, аккуратно расправив складки халата, поглядел на нас с каким-то просто-таки королевским снисхождением и сказал:

- Какая трогательная сцена.

Мы молчали. Я пытался выровнять дыхание с идиотской мыслью, что, может, в полутьме моего мокрого лица не видно. Хотя смысл? Видел он всё прекрасно. И слышал. Сегодня вообще все всё прекрасно слышат. Особенно то, что не надо.

Вставать я не стал из принципа. Прислонился спиной к кровати и остался сидеть на полу, глядя на Филиппа, как мне казалось, зло и возмущенно. Хотя скорее всего со стороны моё лицо выглядело просто затравленно-непонимающим.

- Ну что, Прошенька, может, расскажешь, что происходит? – вкрадчиво начал Филипп. – Такие сцены, такие переживания. А я мимо проходил, слышу: происходит что-то, дай думаю зайду, спокойной ночи пожелаю…

Хотелось крикнуть, что как раз из-за него у нас спокойной ночи не выйдет, но смолчал. Хватит уже, действительно, на сегодня бурных эмоций.

Прохор через силу улыбнулся и попытался выкрутиться:

- Да это наши местные, дружеские проблемы… не обращай внимания. Не стоит беспокойства.

- Так, послушай меня. Прекрати мне, по прекрасному русскому выражению, вешать лапшу на уши.

Я вдруг подумал, что вся эта мизансцена напоминает выговор строгого, но справедливого папочки непослушным детям-подросткам.

Только вот одна деталь не подходит: то, что этот «папочка» полчаса назад вытворял…

- Димочка, ты так на меня смотришь, как будто я тебе денег должен. Что-то случилось?

Хотелось ответить на этот гениальный вопрос как-то остроумно, но… в голове и на сердце было абсолютно пусто. Гулкая вязкая пустота, и ничего больше. Ни мыслей, ни желания отвечать просто не было.

- Итак, я делаю простой логический вывод, что истерика здесь была из-за меня. Видимо, Дима узнал, что друг его не такой уж честный и замечательный, как он думал. Что он ему врал. Что ж, бывает. Случается. Сплошь и рядом.

Филипп всё ждал нашей реакции, ждал, наверное, что мы будем орать, скандалить и что-то ему доказывать, и то-то он порадуется - но мы молчали. Я просто сидел, тупо уставившись в пространство и проклиная тот день, когда в первый раз услышал словосочетание «Фабрика Звезд». Прохор, наверное, пытался что-нибудь придумать – но без особого успеха.

- Я не дурак и прекрасно понимаю, из-за чего весь сыр-бор. Ты, Димочка, наверное, считаешь меня монстром и этаким злобным развратником, да? - он посмотрел на меня с искренним любопытством, и? решив, видимо, что молчание – знак согласия, вздохнул и продолжил: - Нееет, Дима, я вполне нормальный человек, который тяжелым трудом заслужил право на какие-то развлечения. Слава нелегко дается, и хочется, знаешь ли, иногда расслабиться. Причем заметь, я никогда никого не принуждаю: не хочешь – отправляйся на все четыре стороны! Всё исключительно добровольно. И протеже своих я всегда поддерживаю, не даю им с голоду помереть. Не то что Дробыш ваш. Я уж если взялся кому-то помогать – помогаю, и нормально, что за это я хочу немного ласки и понимания, а? А то дружок твой, в твоем представлении, видимо невинная жертва обстоятельств и вышеупомянутого злобного монстра, не так ли?

Он посмотрел на меня и вдруг расхохотался. Весело, чуть ли не до слез, как будто ему только что рассказали нереально смешной анекдот:

- Детская психология так предсказуема… Ой, я не могу… Хочу развеять твои иллюзии: Прохор – далеко не ангел с белыми крыльями. Он жадный эгоистичный мальчишка, одержимый мечтами о славе. И вряд ли перевоспитается. А ты хороший умный паренек, и мой тебе совет: пошли его нах**, пока не поздно. А то привяжется к тебе - не отдерешь потом. Это мы с ним – одного поля ягоды – кстати, Проша, это комплимент! – а ты лучше с ним не связывайся.

Прохор улыбался, как делал это всегда, если его обижал человек, которому он не может ответить тем же. Он улыбался так же, когда Дробыш в тот памятный фабричный день орал на нас и обзывал «зажравшимися свиньями» и еще как-то покруче.

И тогда, так же, как и сейчас, улыбка не скрывала дрожащей в глазах обиды.

Я устал.

Зачем всё это нужно? Чего он от нас хочет?

Есть у меня такая дурацкая черта характера – если на меня наезжают, если наваливаются проблемы – мне хочется не доблестно с ними сражаться, а спрятать голову в песок и не рыпаться. Просто ждать, когда всё само образуется. И я сам прекрасно знаю, что когда меня называют вялым апатичным тормозом – в этом есть доля истины. Как говорил мой любимый Достоевский, «молчать хорошо, безопасно и красиво».

Так что я сидел, упираясь спиной в жесткую ножку кровати, и ждал, чем всё закончится. Только бы побыстрее закончилось. А то как-то всё глупо, пошло и мерзко.

Филипп между тем продолжал веселиться:

- Дим, а ты над моими словами подумай. Оно тебе надо, чтобы на тебя все вокруг косо смотрели, шептались у тебя за спиной, что ваша дружба слишком уж отдает голубизной, а? Думаю, не надо. А если до родителей твоих слухи дойдут? Тоже нехорошо. Слухи – это такая вещь, как прилепятся однажды, так и будешь с ними до конца жизни разгуливать… В общем, совет: оставь Шаляпина в покое – кстати, он на самом деле не Шаляпин, ты в курсе?

Я вдруг совершенно ясно увидел его игру: провоцирует на реакцию. У него в жизни, небось, не осталось уже больше ничего, кроме развлечений. Вот он и пытается развлечься как может, посмотреть, как мы от его слов дергаться будем… А не пошел бы ты…

- Мальчики мои, вы язык проглотили, что ли? Или вам сказать нечего? Ну что вы сидите, как неродные? – Филипп уже потихоньку начинал злиться.

Я уж не знаю, что щелкнуло в голове у Прохора, но он, видимо, решил срочно спасать ситуацию.

- Послушай, Филипп, ну ты же знаешь, как я к тебе отношусь, как я тобой восхищаюсь, - в голосе Прохора было такое искреннее удивление, как будто он хотел сказать: «Как во мне вообще можно сомневаться?» - Да, мы с Димой друзья, в четырех стенах как-то привыкли друг к другу, можем поделиться своими проблемами, радостями, вообще про жизнь поговорить… В этом же нет ничего такого, ты же понимаешь! Даже мысли такой не было! Ведь нам, чтобы в шоу-бизнесе выжить, нужны приятели все-таки… И не все же знают об этой жизни столько, сколько я, - улыбка, обаятельная и бодрая: - Поэтому там глупости всякие – это простительно. Представляешь, - Прохор поднялся с пола и пересел на кровать, - утром он что придумал, вообще обалдеть!

Он кивнул в мою сторону, почесал нос и, заговорщицки понизив голос, продолжил:

- Это ж надо додуматься: решил проверить силу своего обаяния. Мы вчера как раз разговаривали насчет шоу-бизнеса, популярности, и тут я сказал: «Главное достоинство артиста – умение нравиться! Уж у меня-то этого хоть отбавляй!» А Колдун опять сказал, что я слишком много выпендриваюсь, и что он, если захочет, может кого угодно обаять. Что он типа тоже не лыком шит. А утром сегодня решил проверить. Экспериментатор нашелся. Да ты заметил, небось, как он с утра пытался на тебя впечатление произвести – смотреть было смешно! А я ему потом и говорю, - снова хитрый заговорщицкий прищур: - говорю: «Эх, Дима-Дима! Киркоров – настоящая звезда, и человек очень умный, и в людях здорово разбирается – и ты что, думаешь, твои деревенские замашки его впечатлят? Его так просто не проведешь!», а он мне: «Подумаешь, Киркоров! Про него вообще говорят, что он голубой – не даром же он все время в таких идиотских костюмах на сцену выходит!».

О Боже, да что за ахинею он несет?

- А я ему ответил: «Ничего ты не понимаешь, деревенщина! В артисте всё должно быть красиво! Костюмы – это часть сценического образа, они делают представление более ярким, на Западе без этого вообще никак», - Прохор перевел дух и с наигранным возмущением посмотрел на меня, потом на Филиппа: - Ты представляешь, Филипп, насколько некоторые ничего в эстраде не понимают! А сейчас я в номер пришел, он и устроил скандал: «Я, - говорит, - всё слышал, чем вы там занимались, просто чисто случайно мимо двери проходил и слышал, так вот ты оказывается какой, да и он тоже хорош, всё, я уезжаю, а то начнет ко мне еще приставать». Я отвечаю: «Куда ты поедешь вообще, балда?». И тут ты приходишь. В общем, такая вот история.

Филипп всю эту «историю» слушал с ироничным интересом – так, наверное, короли слушали байки своих шутов. А потом поглядел на меня и спросил:

- Что, Дим, так дело и было?

Я вяло кивнул. Уж Прохор-то получше меня из ситуации выкрутится.

- Дааа, - протянул Филипп. - Признаться, я думал, что ты, Димочка, поумнее. Видимо, ошибался.

- Да не говори, - встрял Прохор, - такие глупости иногда несет! Но о какой-нибудь ерунде с ним вполне можно поговорить.

А у меня даже возмущаться не было сил. Пустота внутри никуда не делась, а, кажется, наоборот, стала еще ощутимее, еще тяжелее давить на ребра. Наплевать мне на всё.

- Кстати, Филипп, у меня просьба к тебе – если мы завтра тебе не особо нужны, можно мы с Колдуном пойдем по городу погуляем? А то так сегодня пробежали, ничего как следует посмотреть не успели. Ты нам всё здорово рассказал, я запомнил, что где и как куда дойти. Обещаю в истории не влипать и денег много не тратить, - затараторил Прохор.

- Ладно, гуляйте, балбесы. Уж я-то найду чем заняться, - усмехнулся Филипп, встал и направился к выходу. У самой двери он обернулся, еще раз поглядел на нас: я, не меняя положения, сидел на полу, Прохор непринужденно развалился на кровати, - хмыкнул и захлопнул за собой дверь.

Тишина, воцарившаяся в комнате, была такой густой и неподвижной, что её, наверное, можно было резать ножом.

Наконец, Прохор вздохнул и пробормотал:

- Всё, выкрутились, кажется… Дим, ты в порядке? А то ты, пока он тут был, вообще ни звука не издал. Сидишь, как статуя.

Вся его наигранная бодрость и веселость с уходом Филиппа испарилась в мгновение ока. Остались усталость и грусть – настоящие. Я молчал. Не демонстративно – просто думал, а в порядке ли я на самом деле? Нелегкий вопрос. Прохор слез с кровати и сел рядом со мной. Поднял на меня задумчивый взгляд и вдруг сказал:

- Прости меня, Колдун. За то, что заставил тебя на всё это смотреть. В принципе он прав: для тебе это всё – игра по непонятным чужим правилам. И я же понимаю, что тебя больше всего выбило из колеи то, что здесь это в порядке вещей. В таких кругах никто ничего такого в этом не видит. Для Филиппа это абсолютно нормально. Для меня это уже, видимо, тоже скоро будет нормально. И я понимаю…

- Ага, нормально. То-то у тебя лицо такое было, когда ты из его номера вышел, - наконец, подал голос я.

Прохор запнулся, но продолжил с деланным спокойствием:

- Ну да, в этот раз было тяжело. За то время, пока мы с ним не виделись… ну, в этом смысле… я в чем-то изменился. А человеку всегда кажется, что если он меняется, то и все вокруг должно меняться. А когда этого не происходит – у него возникает… сейчас я слово вспомню… ког-ни-тивный диссонанс, вот. Вот он у меня сегодня и возник, когда я понял, что всё будет по-прежнему, и так же я с ним буду трахаться, как трахался до этого…

Он словно опять проверяет меня на прочность: не сбежишь? Не отвернешься? Не побрезгуешь?

Да я уже теперь не знаю, куда бежать-то. И зачем. И от кого.

Я тяжело сглотнул и перевел разговор на другое:

- Слушай, Прохор, а этот рассказ про наши разговоры ты на ходу придумал или у тебя всегда про запас есть пара заготовок?

- Чистая импровизация, - пожал плечами Прохор. - Ты-то решил, видимо, изображать деталь интерьера, так что пришлось самому что-нибудь придумывать. Ну не зря же Иванушка-дурачок у нас народный герой, а шуты были любимыми советниками королей – удобный образ… Кстати, кажется, поставленные задачи я выполнил, - он начал загибать пальцы: - Во-первых, выбил нам разрешение передвигаться по городу самим. Во-вторых, правдоподобно объяснил твоё сегодняшнее поведение, которого, кстати, я и сам-то местами не понял. В-третьих, создал тебе имидж наглого и нервного придурка. Ты уж извини, но по-другому не выйдет. Так он хоть решит, что время на тебя нечего тратить и нафиг ты ему не нужен. Впрочем, на свой имидж ты и сам уже с утра хорошо поработал. Объясни по-человечески еще раз: чего ты хотел добиться?

Я подтянул колени к груди и глухо обронил:

- Попробую.

Прохор ждал, не сводя с меня глаз.

- Понимаешь… Ну вот помнишь, ты говорил, что Киркорову не понравилось, что мы с тобой дружим?

- Ну и?

- Ну и я решил при нем с тобой вообще особо не разговаривать, чтобы он еще больше не разозлился

- А заигрывал с ним зачем?

- Заигрывал?

- А как еще назвать все эти «мы готовы много работать и вращаться» - кстати, фраза супер, надо запомнить как афоризм. Зачем, а? – кажется, вот это Прохора больше всего задело. Интересно, он приревновал Киркорова, меня или обоих сразу?

- Я думал, понимаешь, что в любом случае он не сможет заставить меня сделать что-то, чего я не захочу, а от тебя немного отвлечется как-то… Я сейчас понимаю, что вел себя как последний идиот, но так всегда бывает с дурацкими идеями: когда они тебе только шибанули в голову, они кажутся гениальными. Я сейчас понял, что это было… всё равно что игрушечный солдатик, решивший пойти против настоящего танка: проедет – и не заметит даже...

- Ладно, проехали… Ты только теперь будь поосторожнее и при нем побольше молчи.

- Да понял уже...

- Обещай, что больше такого идиотизма делать не будешь. А то мне опять придется выпутываться. Тоже мне, нашли Джеймса Бонда… От таких гениальных планов можно попасть в большие неприятности.

- Да, мамочка, я понял, - устало бросил я. - Вот только кто бы говорил. Сам влип куда хуже. Хотя почему «влип»? Ты же сам хотел. У нас всё чисто добровольно…

- Дим, ну зачем ты это говоришь-то, а? Прекрати немедленно. Я от тебя подколов на эту тему не потерплю, понял? Давай договоримся: раз и навсегда эту тему закрыли, о\'кей?

- Не хочешь разговаривать?

- Это не разговор, - чуть слышно вздохнул Прохор, - это наезд. Закончили с этим, всё?

- Ну, всё так всё. Спать давай.

Прохор промолчал и стал расстегивать рубашку.

Внутри всё потихоньку оттаивало. Вроде нормально всё. Вроде нормально. Если, конечно, оставить в стороне тот факт, что ничего на самом деле не изменилось. Ничего я сделать не смог. Да и не смогу. Остается только смириться и радоваться жизни. Нельзя добиться сразу всего. Прохор взрослый парень, и если уж захочет со все этим развязаться – сможет…

И опять как по замкнутому кругу: он от меня не зависит, как и я от него.

Но если это так – почему у меня так провалилось сердце, когда я увидел его выходящим из киркоровского номера? Почему он так отчаянно пытался меня выручить во время разговора всё с тем же Киркоровым? И почему меня так трясет от мысли, что в следующий раз, когда он пойдет в номер к нашей звезде, я ничего не смогу сделать?

Ничего. Ничего. Ничего.

Слишком много вопросов. Дурацких вопросов, на которые искать ответы – себе дороже.

***

- Слушай, Дим… Ты только не думай, правда, что он чудовище, ну, бессердечный такой. Нет вовсе. Он хороший, умный человек, даже добрый, по своим понятиям. Только вспыльчивый.

- Да пошел ты, - я отвернулся стене. За окнами тихонько шелестели пальмы, шептало море - и я не только ушами, но всем телом ощущал этот нежный, мягкий, непривычный звук. Как хорошо. Было бы. Если бы не всё это.

Спать не хотелось совсем. Было пронзительно грустно и отчего-то страшно жалко самого себя. Я чувствовал себя неудачником. Не в чем-то конкретном – а в глобально-жизненном смысле этого слова. Я лежал на животе, обняв руками подушку, и смотрел, как дрожат на стене разлапистые пальмовые тени.

Всё плохо. Очень плохо. Саднит и колет в груди. И не понимаю, из-за чего.

- Дим, ты спишь?

- Нет.

- Хочешь?

- Что «хочешь»?

- Ну, спать хочешь?

- Не особо.

- Может, пойдем прогуляемся, а? Свобода же все-таки. А то тоже – не спится как-то.

- Ну пойдем, - согласился я.

Мы быстро оделись и вышли из номера.

На улице было удивительно хорошо. Огромная луна отражалась, дробилась на спокойной морской воде. Из прибрежных кафешек доносилась музыка, смех и голоса. Мы, не сговариваясь, пошли к берегу. Волны мягкими слоями раскатывались по песку и исчезали, тут же сменяясь новыми. Это был закрытый пляж отеля, и сейчас здесь было пустынно, как будто мы не в Ницце, а где-нибудь в Дагомысе. Шезлонги были сложены аккуратными стопками, белые зонтики, понатыканные через каждые три шага, тихо похлопывали на ветру. Я присел на песок, расправил плечи, вдохнул полной грудью.

- О чем ты сейчас думаешь?

- Опять?

- Мне важно.

- Ни о чем.

- А конкретно?

- Ну ты же запретил с тобой говорить на важные темы, так что ни о чем…

- Не передергивай, Дим. Только на одну тему.

- Знаешь, я просто устал. Я запутался и уже ничего не понимаю.

- Чего конкретно не понимаешь? Давай разберемся, - голос у него был спокойный, с ленцой, но за этим спокойствием я уловил дрожь напряжения.

- Не понимаю того, какое место я здесь вообще занимаю. А то как-то глупо всё получается.

- Здесь – где?

- Здесь – это здесь. Рядом с тобой, рядом с ним, и на этом конкретном участке глобуса.

- Важное. Наверное. Да я и сам не знаю. Ты же… - Прохор оборвал себя на полуслове. - Слушай, Дим, ну вот зачем надо всё время грузиться? Мы во Франции, мы молоды и успешны, у нас есть деньги – тебе что-то еще нужно?

- Нужно. Счастье и спокойная совесть, - я хотел, чтобы это прозвучало как шутка, но получилось неожиданно серьезно.

Прохор невесело хмыкнул:

- Во завернул. Нууу, это всем нужно. Только все это по-разному себе представляют. Я, например, хочу славы, да. Я этого не скрываю. Хочу быть известным и успешным. И готов ради этого на многое, а уж спокойная совесть потом приложится. С ней можно договориться. Я на этом деле уже собаку съел.

Мы оба надолго замолчали, время от времени косясь друг на друга. Прохор сидел, опустив голову, с расстроено-задумчивым лицом, ветер ерошил его спутанные волосы.

Я перебирал пригоршни остывшего, чуть влажного песка, и смотрел на сливающееся с небом море.

Все-таки частенько то, что кажется нам трагедией, для остальных оказывается просто неприятным происшествием. Как в этот вечер. И самому теперь уже стыдно вспоминать, какую я, действительно, устроил бабскую истерику. А Прохору скорее всего неловко вспоминать, как он меня утешал. И я могу его понять.

Вдруг Прохор решительно повернулся и настырно посмотрел на меня.

- Что? - грубовато спросил я.

- Знаешь, у нас ведь с тобой впереди еще целых шесть дней. И мы можем делать что хотим. И никто не запретит. Всё это… Все эти проблемы… такая, в сущности, ерунда, Боже мой!

- Для тебя может, и ерунда… - начал я, но он шепнул: «Прекрати» и, неожиданно сильно надавив мне на плечи, повалил на песок. Уставился на меня сверху вниз сузившимися от смеха глазами и бормотнул:

- Защищайся, Белоруссия!

Глава 19. Нас не догонят

Мы убежим,
Все будет просто.
Ночь упадет,
Небо уронит.
И пустота
На перекрестках…
И пустота
Нас не догонит!

Тату «Нас не догонят»

В книгах я никогда не понимал фразу: «Проснувшись утром, он не сразу вспомнил, где находится». Думал: во склеротики, как этого можно не вспомнить-то. И только сегодня до меня дошло, в чем тут дело.

Предположим: вы приезжаете в какое-то новое для себя место. Новое место – новые люди – новые приключения. Целый день что-то происходит, вы устаете и наконец заваливаетесь спать. Комната, где вы накануне отрубились и заснули, под утренним солнцем кажется совершенно другой. И на пару секунд вами действительно овладевает какое-то смутное непонимание по поводу своего местонахождения.

Это великое открытие посетило меня пятнадцатого июля примерно в девять утра.

Полежав пару минут и более-менее вспомнив все события прошедшего дня, я нехотя встал. Значит, вчера мы прилетели, потом мотались по городу, потом выясняли отношения с Киркоровым, потом пытались лечь спать, потом пошли на море, там устроили потасовку, я пытался закопать Прохора в песок, он хохотал и вырывался, и в конце концов мы так умотались, что, придя в номер, вырубились, как бревна.

Я вышел на балкон и чуть не присвистнул от восхищения: море было ярко-бирюзовым и искрилось от солнца так, что больно было смотреть. Народ, идущий по набережной и лежащий на пляже, казался какой-то движущейся яркой клумбой. В воздухе сливался гул голосов, шум моря, какая-то веселенькая французская музычка и еще куча всяких типично южных звуков.

Я заглянул обратно в комнату: мои передвижения Прохора не разбудили. Чего и следовало ожидать. На Фабрике и не к такому привыкнешь. Сорри, конечно, но придется тебе все-таки встать.

Я подошел к нему и попытался стянуть одеяло. Он вцепился и не выпустил. Я потянул сильнее – и победа осталась за мной.

Прохор приоткрыл глаза и воззрился на меня.

- Не холодно в одних трусах? - ехидно поинтересовался я, держа в руках одеяло.

- Да не, нормально. Одеяло отдай.

- А зачем оно тебе?

- Отдай, коззлина этакий.

- А если не отдам?

- Отниму.

- Ну попробуй.

Он хмыкнул, встал и пошел в ванную. И уже оттуда ответил, перекрикивая шум воды:

- Ну нет уж! Если мы опять начнем такой фигней заниматься, на улицу неизвестно когда выйдем. А хотелось бы побыстрее. Нас ждет веселый денек, Колдун!

Когда мы выходили из отеля, я все время нервно оглядывался: не напороться бы на Киркорова. Прохор понял и только плечами пожал:

- Прекрати стрематься. Он ранняя пташка и явно уже куда-нибудь умотал. Расслабься.

Да уж, не расслабиться в такой обстановке было сложно. После многомесячного просиживания штанов в Звездном Доме, после провинциальных городков и занюханных гастрольных автобусов – от всего, что происходило вокруг, меня просто плющило. Вчера я был слишком нервный, и хоть красоты и оценил, но не испытал того расслабленно-приятного чувства, какое испытывает человек в первый день отпуска.

А сейчас мы просто слонялись, куда глаза глядят, и обсуждали всё что попадалось на глаза. И это было здорово.

- Ухх, как мы сегодня оторвемся. Колдун, давай вечером в какое-нибудь кабаре сходим? – выдал Прохор, прижмуриваясь от солнца, как довольный кот.

- Что, уже хочется любви и ласки? Или просто ласки – можно без любви?

- Я бы согласился даже на просто любовь – без ласки. Но это, согласись, уже совсем из другой оперы. Так что отвечаю: ну да. Можно подумать, что тебе – нет. Это ненормально, что мы столько времени…

- Не занимались сексом, - уточнил я.

- Колдун, да ты поэт просто! Но мысль в общем верная.

Ну Прохор, ты действительно как скажешь иногда… У меня же девушка… Хотя какая уж там девушка, если вспомнить, как мы в последний раз расстались. И я ей в конце концов верность хранить не обязан. Да и вообще…

- Не, подожди, Прохор, ты же не собираешься платить…

- Ну зачем же жадничать. Деньги все равно не мои, - усмехнулся Прохор.

- Да я не про то… В смысле, почему бы не познакомиться с кем-нибудь… ну, с девушкой… по-нормальному?

Прохор картинно закатил глаза:

- Тебя тянет все время на какие-то гениальные проекты – хотя, честно сказать, лучше бы не тянуло. Как ты себе это представляешь? Ты что, знаешь французский? Это во-первых. А во-вторых, у нас маловато времени для долгих реверансов.

Но я уже не слушал. Одна фраза, сказанная Прохором, засела в голове и заставила пышногрудых француженок отступить на второй план.

- Слушай, а что значит: «Деньги не мои»? Откуда тогда? С Дробышем мы вроде не встречались, гонораров не получали… - спросил я, хотя уже почти знал, что услышу в ответ.

- Как откуда? Конечно, от Филиппа! Думал, он нас оставит на произвол судьбы без копейки шляться? Он вообще человек щедрый.

Я еле успел прикусить губу, чтобы не спросить: «Он тебе по часам платит или уж сразу за месяц?». Это было бы глупо, грубо и подло. И я вообще не понимал, почему меня так это интересует. Ну что мне за дело, в конце концов? Это его жизнь, пусть делает что хочет. Деньги есть – и хорошо.

Все размышления, видимо, отразились на моем лице, потому что Прохор повернулся ко мне и спросил каким-то чересчур беззаботным голосом:

- Что, хотел какую-нибудь гадость мне сказать, да? Ну спасибо, что сдержался. Прям видно было, как ты её разжевал и проглотил. Какая выдержка…

Мне стало стыдно. И поэтому я просто насупился и промолчал. Что мне, перед ним извиняться прикажете за то, чего я даже не сказал? Обойдется.

Разговор про радости любви мы на этом свернули, потому что Прохор вдруг решил составить план на весь день и донимал меня с тем, куда бы нам сначала пойти.

- Да я откуда знаю, а? Я что, тут живу что ли? Мне и так нормально – ходим себе, гуляем. Я устал уже от расписаний: сейчас вы спите, потом репетиция, потом концерт, потом поезд… Надоело.

- Во, придумал! Давай, может, в музей сходим? – Прохор откровенно стебался. Мы действительно как раз проходили мимо здания, на котором висела золоченая табличка: «Musée».

- А что? – мне вдруг стало весело. – Давай. А то я уже подозревал, что единственный музей, в который ты бы пошел – это посвященный тебе, любимому.

- Кстати, почему бы и нет? – Прохору эта мысль явно льстила. – Двухэтажный особняк. Люди туда будут съезжаться толпами. В каждой комнате – мой портрет.

- На всю стену, - подсказал я.

- Не, поменьше, - на иронию по поводу своей легендарности Прохор не реагировал. – И всякие милые безделушки, дорогие моему сердцу… а, вот еще: стены будут обклеены нотами моих песен.

- Кошмарище, - я поморщился.

- Не, ну почему. Зато сразу видно будет, что это дом не просто певца, а легенды! И значит еще фотки мои на стенах: вот мне вручают заслуженного артиста, вот народного, вот я жму руку Путину, потом, например, Бушу – на гастролях, потом…

- Индире Ганди, - добавил я.

- Ага, - Прохор мечтательно улыбнулся и провел рукой по волосам. – Ну, конечно, фотографии моих родственников…

- О, они у тебя есть? Надо же.

- Родственников со стороны Шаляпиных.

- А они не будут против, что какой-то самозванец их фотками спекулирует?

- К тому времени, - церемонно возразил Прохор, - они почтут это за счастье. И еще там будут фотографии моих жен и детей.

- Ну ты смотри, Прохор, когда жен выбирать будешь, сразу прикидывай, как они будут смотреться на фотках. Кстати, жен – в смысле сразу нескольких или по очереди?

- Скорее по очереди. Просто я себя знаю и одной всю жизнь верным быть не смогу

- А если влюбишься?

- Как влюблюсь – так и развлюблюсь. У меня всегда так. Меня надолго не хватает. А, так вот, там еще будут фотки моих друзей: певцов знаменитых, художников, политиков…

- Меня тоже, - я хмыкнул. – В золоченой рамочке.

Прохор вдруг глянул на меня неожиданно серьезно, внимательно, как-то жадно, словно мы навсегда расстаемся – и тут же снова рассмеялся:

- Обязательно.

Мы как остановились перед музеем - так там и стояли. Прохор решительно потянул меня за рукав вверх по ступенькам.

- Пошли.

- Да подожди! Пошутил я про музей. Пойдем гулять лучше.

- Нагуляемся еще. Пошли, а то ты, небось, решил, что я ничего в искусстве не понимаю. Всёёё я понимаю, щас увидишь, провинция…

Я понял, что сопротивляться бесполезно, и пошел за ним. Видимо, он хотел пойти и поприкалываться, как с той экскурсией по Питеру. Но вышло всё неожиданно серьезно.

Первое, что я почувствовал – внутри было очень прохладно. И это была не кондиционированная разреженная прохлада – она словно исходила от самих стен.

Прохор уже стоял у кассы и жестами решительно объяснял, что хочет купить два билета.

Билетерша французская ничем не отличалась от русских: маленькая опрятная старушка. Дала два билета, улыбнулась, с вопросительной интонацией что-то сказала. Мы уловили в вопросе слово «russe» и закивали. Старушка кивнула: типа «так я и думала».

И только зайдя в зал, мы поняли, почему она так и думала. Это оказался музей Шагала.

- Стоило так далеко ехать, чтобы смотреть на этот примитивизм, - разочарованно протянул Прохор. – Нет бы что-нибудь настоящее французское, шерше ля фам, всё такое…

- Это не примитивизм, - обиделся я. – Красиво, кстати. А ты обещал демонстрировать глубокие познания – вот и давай, демонстрируй.

- Да легко, - отозвался Прохор.- На этой картине, например, мы видим кошку с человеческим лицом, перевернутый поезд, что-то вроде Останкинской башни, летящего по небу мужика и еще одного мужика, с двумя лицами. Во всем этом есть глубокий философский смысл. Видимо.

- Прекрати, - я вдруг почувствовал, что злюсь. – Неужели тебе это не кажется… - ведь есть же слово какое-то, подходящее… как же его… а, вспомнил, - завораживающим?

- Нууу… - Прохор вытянул губы. – Не очень. Мне нравится классика. Цветы, яблоки, красивые девушки. И желательно от модного автора.

- Что-то, что будет хорошо смотреться в шикарном особняке. Ну ясно.

- А что? Да.

Я заводился всё больше и больше:

- Ну ты правда ничего не понимаешь или прикидываешься? Ведь Шагал – гений! В этих картинах – в них душа есть, живая. Впечатления, мысли, чувства. Вот вспомни город в марте, или в октябре – такая же тоска, какая-то каша в голове, непонятно откуда берущееся отчаяние. А ты только деньгами способен искусство мерить. Так же как и всё. И любовь, и всё что угодно – для тебя продается и покупается! – ух какие длинные фразы я, оказывается, способен говорить. Даже и не знал.

Прохор презрительно приподнял брови и стал очень похож на себя самого раннефабричного периода. Фирменное шаляпинское выражение лица «а не пойти ли вам всем нах**».

- Ты давай поспокойнее. Нечего меня грязью поливать, - процедил он. – Сам-то ты больно много понимаешь.

- Да уж побольше тебя.

Прохор покривился, с отвращением еще раз взглянул на картину: типа «Что эта гадость делает в моих королевских покоях?» - и пошел по залу, примерно с тем же лицом глядя на остальные картины. Я насупился и тоже стал смотреть.

Красиво. Необычно. Мне нравится.

Есть во всех этих картинах какое-то приятное мне сумасшествие. Надо будет у себя репродукцию повесить, смотреть в минуты депрессии и думать: «Нет, бывает значительно хуже, чем мне сейчас». Только где это, интересно, «у себя»? Я пока вообще нигде, никто и звать меня никак. Но уж с жильем как-нибудь разберусь, меня это не особо волнует…в отличие от некоторых.

Я ходил по залу, смотрел не на картины, а как будто сквозь, и думал о своем.

Обычно прохоровские фантазии на тему его будущей легендарности меня не раздражали, скорее трогали. Потому что он тоже никто и звать его никак, и сам это понимает. Так что все эти его разговоры – это что-то в стиле: «Дорогой дедушка Мороз, подари мне на Новый Год космический корабль». А сейчас меня неприятно колола мысль: что будет, если он всё это получит? И ответ напрашивался сам собой: настоящей сволочью он станет. Ничего, кроме денег, славы и баб, будет ему неинтересно. И действительно: развесит по стенам свои портреты и натюрморты с яблоками и бубликами – и будет прекрасно себя чувствовать.

Сейчас, пока у него ничего нет, он еще не такой: иногда что-то мелькает, всколыхивается в глазах, как стайки мальков в речке. Что-то хорошее, трогательное, человечное.

И мне в который раз захотелось из него всю эту дурь вытрясти, заставить задуматься…ну хоть о чем-то. Хотя иногда мне казалось, что мое присутствие уже заставляет его иногда вести себя нормально. Что ему иногда передо мной как будто немного стыдно.

Я усмехнулся своим мыслям. Ему – стыдно? Да никогда в жизни.

Прохор уже обошел зал раза три и теперь стоял у меня за спиной, уставившись на картину с самоотверженно-мученическим лицом.

Я вздохнул и обернулся:

- Ну что, не прочувствовал?

Прохор нахмурился и буркнул:

- Я старался.

Ладно, чего на него сердиться. Возможно, он даже не виноват, что у него мечты такие дурацкие. И ведь не объяснишь ему. Сделает квадратные глаза и скажет: «Да уж тебе-то что до моих желаний? Я в них отчитываться не обязан» - или что-нибудь в этом роде. И ведь будет прав, ёлки-палки. Ладно, я понимаю, есть люди, которые всегда норовят другим в душу залезть и выдать пачку ценных советов. Но я к ним вроде не относился никогда. Так какое мне нафиг дело?

Я с каким-то неловким чувством подумал, что последнее время постоянно уговариваю себя – «Какое мне до него дело? Пусть занимается, чем хочет». А потом мысли опять к этому возвращались.

Так, что-то это мне не нравится.

- Дим, эй! Не спи, замерзнешь! – Прохор тряхнул меня за плечо и спросил неожиданно сконфуженно: - Пойдем?

- Ага, пойдем…

Мы еще пару часиков послонялись, болтая про всякую ерунду вроде: легко ли выучить французский (« - Тебе, Прохор, всей жизни не хватит. - Но-но, я попрошу не переходить на личности. Я не виноват, что у меня нет склонности к языкам»), почему французские женщины считаются самыми красивыми (« - Ничего подобного, самые красивые наши, русские. Народная красота… - Отвянь ты. Лучше вон на ту посмотри: что, неужели не нравится?»), где бы нам поесть ( « - Надо узнать, какое тут самое прикольное место. - По-моему, Прохор, любое кафе с видом на море – это уже достаточно прикольно»), не пора ли искупаться (« - Давай хоть в отель за плавками зайдем. Ты же не собираешься тут голым скакать. - Почему бы и нет… Ладно, Дим, молчу, молчу, зайдем мы за плавками… Ой, я не могу, ты аж покраснел. Сразу видно – провинция…») и как мы теперь доберемся до отеля ( «- Что значит «не запомнил, как он называется»? А как мы дорогу найдем? - Я был уверен, что ты его запомнишь: по крайней мере, чтобы всем хвастаться, что жил в самом пафосном месте…»).

В конце концов дорогу мы нашли почти случайно. Проскользнули в отель (что бы там Прохор ни говорил, он тоже Филиппа не хотел встретить. А то еще заставил бы Киркоров нас куда-нибудь с ним идти – а мне лично, спасибо, уже вчера хватило) – и сразу пошли на пляж.

Было почти пять, солнце грело жарко и приятно, народу было на удивление немного – и мы наконец оторвались в свое удовольствие. Плавали наперегонки (думаю, не стоит даже уточнять, кто выиграл), загорали и лениво переругивались. Так что к семи мы были уже зверски голодные, умотанные до предела и довольные как никогда.

- Вот я как представлю себе лицо Челси, когда они услышат, где мы были – сразу настроение поднимается! – Прохор сосредоточенно жевал курицу и при этом как-то ухитрялся говорить без умолку и ни разу не подавиться.

- Ты губы не раскатывай, они сразу найдут, как по этому поводу к нам подкопаться. Начнут гадости говорить, - я положил вилку и задумался.

- Забей, - махнул рукой Прохор. - Плевать я хотел, что они скажут. Да и что они могут сказать? Опять затянут волынку: «Ну, Колдун, сколько раз в день вы трахались?». А ты возьми да и ответь: «Много». И сразу все отвянут.

- И не подумаю, - пробормотал я, чувствуя, что щеки начинают гореть. - Зачем на себя наговаривать?

- Хочешь быть звездой – иногда приходится и наговаривать, - философски изрек он. - Это называется самопиар.

- Не нужен мне такой пиар.

- Ну как хочешь. Не хочешь наговаривать – не надо. А на практике экспериментировать мне как-то неохота, - продолжая грызть курицу, пробормотал Прохор.

И не знаю почему – я почувствовал себя слегка обиженным.

Глава 20. Крик

Жизнь расчерчена белым и черным квадратом,
И фигурки с доски не умеют страдать -
Называй меня другом, называй меня братом,
Но у нас есть одна только цель – побеждать.

Ошибешься - и шах быстро сменится матом,
Ты не сможешь назад отыграть этот ход.
Называй меня другом, называй меня братом, -
Но мы пешки, и ходим мы только вперед.

Для тебя это жизнь, для тебя это бой -
Но игра навсегда остается игрой.

Я сидел на балконе и смотрел, как солнечный луч медленно, со скоростью десять сантиметров в час, ползет по моей руке.

Прохор все-таки ушел.

Я сразу понял, куда он собирается. Мы лежали в номере и думали, как убить время до вечернего концерта: он только в десять (видимо, в этих местах их раньше и не устраивают). Причем утром, когда я спросил Киркорова, во сколько нам надо туда ехать, он только рукой махнул:

- Да часам к девяти. Тут не Россия, с техникой все будет нормально.

И вдруг Прохор глянул на часы и заторопился:

- Слушай, всё, хватит лясы точить.

- Почему хватит? Еще только четыре часа, куча времени.

- Мне надо с репертуаром уточнить, а то так ничего и не выяснили, - легонько пожав плечами, сказал Прохор.

Причем так сказал, что я сразу понял: врет. Нарочно врет. Хочет, чтобы я сказал: «Прекрати выкручиваться, говори правду». Опять проверяет. Но почему-то в этот раз я не разозлился. Просто молча наблюдал, как он одевается, ходит по комнате, выбирает майку, ищет вторую шлепанцу, причесывается. И всё это – опустив глаза.

Ну, блин, легенда, до чего ж ты себя довел… У меня какой-то неприятный холодок пробежал по спине, когда я увидел, что он при этом еще и отчаянно, нервно краснеет. Боится, понял я. Боится, что я сейчас скажу что-нибудь вроде: «Губы накрасить не забудь: продаваться – так по всем правилам». Ты что, меня совсем гнидой считаешь? Блин, Шаляпин, да что ж ты…

И оттого, что я лежал, а он ходил туда-сюда, все время что-то хватая и бросая, это жутко напоминало театр.

«- Какой кошмар, - думал я. - Я, Дмитрий Колдун, всегда считавший себя приличным человеком, лежу на роскошной кровати в крутом французском отеле и смотрю, как Шаляпин собирается на свидание с мужиком. Это что, нормально? В это время я мог бы в Москве налаживать свою карьеру и личную жизнь, а не якшаться со всякими пидорами. Что я вообще здесь забыл?»

Логику мысли «что я забыл в этой Ницце?» трудно назвать убедительной, но в тот момент мне было пофигу. Лежал и сам себя накручивал: всё, надоело. Ну, мы приятели, ладно, мы друзья, но мне вот сейчас реально противно – и что с этим делать? Противно, тоскливо и гадко. Не надо мне ничего. Я с этим жить не хочу. Это не мои проблемы, а его, пусть сам их решает. Мне надо просто твердо для себя решить: это меня не касается – и всё.

Я глянул на Прохора, который наливал воду в стакан, покусывая пересохшие губы, - и под давлением всех этих мерзких и трусливых, в сущности, мыслей, слова сами слетели с языка:

- Ты, милый, когда с работы придешь, к какому часу обед готовить? Главное деньги не забудь принести, а то ты ж у нас единственный кормилец…

Стакан вдребезги разлетелся о стену. У Прохора было такое лицо, что на секунду я испугался, что он сейчас меня убьет. На самом деле. По-настоящему. Но он только выдавил, задыхаясь от ярости, с видимым трудом шевеля губами:

- Б**, ну ты сука, Колдун. Ты… - он еле сдерживался, чтобы не заорать. - Ты… с этого момента считай, что мы незнакомы, понял? Я не железный, б**. Я не могу больше. Я тебе противен – ну и пошел нах**. Нашел мальчика для битья. Я, может, и продажный, но не сволочь. И только посмей со мной еще заговорить, я… - он задохнулся и, схватив со стола кошелек, выскочил из номера, хлопнув дверью.

Часы на стене тикали мелодично и отчетливо. В абсолютной тишине этот звук отдавался в голове до боли неприятно.

А через десять минут в номер без стука заглянул Киркоров, в очередном вышитом халате. Заглянул, посмотрел на меня и поинтересовался:

- А где Прохор?

- У вас, - бесцветным голосом отозвался я. Говорить отчего-то было трудно.

- Ну здрааасьте, как это у меня? Я его как раз жду, - картинно взмахнул руками артист и тут же брезгливо поморщился: - А что это у вас тут такой свинарник?

Я проследил за его взглядом и понял, что он имеет в виду: пол был усыпан осколками.

- Стакан разбили, - выдавил я.

Я потихоньку начинал чувствовать себя сволочью. Хоть бы эта чертова совесть сдохла уже и прекратила меня доставать.

Киркоров посмотрел на меня неожиданно сочувственно, подошел к моей кровати и сел. Я тоже сел: мне было дико неуютно видеть нависающего надо мной Филиппа. Неприятные ассоциации вызывало.

- Ну чего, Дим, поссорились? - добродушно поинтересовался он.

Я смог только кивнуть. Вообще не умею врать и выкручиваться, не то что…

- Ничего, помиритесь.

Филипп улыбнулся и хлопнул меня по спине. От прикосновения его руки я вздрогнул, как от удара. Киркоров пожал плечами и заговорил каким-то странным, доверительно-интимным тоном:

- Да сейчас придет, куда он денется. У нас же концерт сегодня. И, знаешь что, не переживай. Он, скажу по секрету, просто хитрый провинциальный паршивец, который пытается изображать благородного барина, не имея для этого ни происхождения, ни средств. Самозванец во всём. Но чем-то ты ему нравишься, видимо. - Киркоров картинно покачал головой. - Ох, Дима-Дима, и я даже знаю чем. Ты красивый парень. Думаешь, он мужчин не любит? Думаешь, он меня не хотел, когда мы с ним любовью занимались - ты ведь про это уже, конечно, в курсе, Прошенька уже всё растрепал? Он вообще болтлив ужасно. Так вот: хотел, хотел, не сомневайся. Вполне себе получал удовольствие. Разуй глаза, Димочка! (тут я отстраненно подумал, что Киркоров говорит так, словно стихи декламирует). Он любит заниматься сексом. Думаешь, он бы уже не ушел от меня, если бы не любил?

Он говорил, покачивая ногой в такт своим словам. Прохоровская привычка…

- И он тебя хочет, - продолжал певец, словно объясняя неразумному дошколёнку элементарные вещи. - И если ты думаешь, что он с тобой просто дружит – ошибаешься. Не умеет он дружить. Он эгоист. А хотеть – может. Я видел прекрасно, как он позавчера тебя передо мной выгораживал, ревновал. Нес какой-то бред. Я уж сделал вид, что поверил, не стал ему кайф ломать, но ты не думай, что я так глуп. У меня есть опыт, Дима, и я вижу куда больше тебя. Поэтому когда он окончательно задурит тебе голову и завалит – не говори, что тебя не предупреждали. Он относится к тебе как собственник – этого только слепой не увидит. И запомни: он тебя хочет. И меня тоже хотел, не сомневайся.

Всё, что он говорил, звучало правильно и логично, но что-то тут не сходилось. Например, то, какое лицо было у Прохора после прошлого сеанса «любви». То, как у него холодели руки при одном упоминании его связи с Киркоровым. И это не было притворством. А то, что я на него наорал, то, что мне всё это противно – это моё дело. Киркоров закинул ногу на ногу и заговорил с едва уловимой горечью в голосе:

- Знаешь, я ведь одинокий человек. Я… я очень любил свою жену. И до сих пор люблю. А Прохор… он не умеет любить. Не умеет привязываться. Я столько хорошего для него сделал – а он, кажется, в глубине души меня ненавидит. За то, что сам меня хочет. Глупо, правда? Он не заполняет пустоту в сердце – только увеличивает её. Но что-то такое в нем есть, определенно… Впрочем, не в том плане, в каком это может тебя заинтересовать. Не переживай, Дим. Не стоит он того.

Он говорил сочувственно – но даже в его сочувствии было что-то показушное. Мне было как-то не по-хорошему всё равно. Я слышал всё, что он говорил, но снова расползшаяся внутри пустота гасила его слова, как антишумовое стекло.

Прохор, ну где ты, черт возьми? Слушай, придурок, мне плевать, какой бы ты там ни был, только не делай глупостей, ладно? Только не делай глупостей…

Умом я понимал, что ничего с ним не случится, остынет и к концерту вернется – но потом вспоминал его жуткое, помертвевшее лицо, когда он уходил – и начинал дергаться. Язык мой – враг мой.

Киркоров еще посидел – и, видя, что я не реагирую, отправился к себе. А я пошел на балкон и сидел там черт знает сколько времени, смотря то на солнечный луч, ползущий по моей руке, то на набережную внизу. На набережную, пожалуй, чаще.

Потом опять заглянул Киркоров – сказать, чтобы я собирался на концерт. Потом пришло время выезжать. А Прохор так и не появился.

***

Филипп был в ярости.

- Нет, он, конечно, безответственный балбес, но чтобы концерт сорвать… Не до такой же степени! Дим, что у вас случилось? И где он вообще?

- Не знаю, - в который раз тупо сказал я. - Правда не знаю. Мы поссорились, он ушел.

- Из-за чего? - приподнял бровь Филипп.

- Да так, - промямлил я. - Слово за слово, ну как оно всегда бывает…

Это была ложь. Никакой ссоры не было, и никакого «слово за слово» - уж тем более. Просто я, ни с того ни с сего, сказал своему другу худшее, что вообще можно было сказать. И главное – сам не понимаю, какого черта.

У меня неприятно ныло, скребло в груди: ну куда он пошел, куда? Ну не может же он на концерт не явиться?

Хотя…

Мы с Филиппом стояли в холле концертного зала. К нему постоянно подходили какие-то люди, говорили с ним по-русски – и все об одном и том же: «Как дела в России?», «Что новенького?», «А у вас что?».

Всё это я слышал как сквозь вату. От волнения у меня слегка кружилась голова – и концерт здесь был ни при чем.

Как я мог? Как я мог быть такой блядью?

Когда Прохора Шаляпина били словами – он улыбался и просто бил в ответ. Было два человека, которые знали его слабые позиции: я и Филипп. И я был почти уверен, что на слова Филиппа Прохор давно уже не реагирует. Значит, оставался только я. А я, вместо того чтобы попытаться помочь, ударил по самому больному. И не в ссоре – просто так.

Блин, я не могу. Я правда больше не могу. Я хочу вернуться на полгода назад – и не надо мне никакой «Фабрики». Я всегда хотел только чтобы всё было просто и никто меня не грузил.

А потом появился этот Прохор и перевернул всё с ног на голову. Он, непонятно как, заставлял меня совершать какие-то дурацкие поступки: лезть в драку, ввязываться в конфликты, которые я ненавижу, злиться, выходить из себя. Если бы это был кто другой – я плюнул был уже давно. А с ним – не могу.

Где-то в глубине души я уже, незаметно для себя самого, намертво к нему привязался. И хотел, чтобы всё было хорошо у нас обоих. Но хорошо уже не будет. Он спит с Киркоровым, а я ничего не могу сделать.

Вот от этого я, наверное, так и бесился: в глубине души я ужасно хотел Прохору помочь, но понимал, что это невозможно. И в результате сорвался на самого Прохора. Вот.

Это было хорошее объяснение, но было еще что-то, чего я не мог даже сформулировать: мне было жутко оттого, что кто-то причиняет ему боль. Когда вам рассказывают какие-нибудь ужасы про чужие страдания – это другое. Это просто сочувствие. А здесь мне от одной мысли, что Прохору больно, что его унижают, а я ни хрена сделать не могу, становилось просто физически плохо, тоскливо и страшно. Словно всё это не с ним, а мной, понимаете?

Это открытие меня добило. Тебе не кажется, Колдун, что это уже нах** ненормально – так переживать за кого-то, а потом эти переживания на нем же и срывать? Это ненормально, ответил я сам себе. Однозначно ненормально.

Тут мои мысли плавно перетекли от того, что он меня не простит, к тому, что его просто-напросто нет. И неизвестно, где он вообще. Эта мысль была даже хуже, чем про «не простит». Додумав её до конца, я вздрогнул. Прохор, возвращайся уже в конце концов. Ну, не прощай меня, ладно. Только возвращайся. Ну… ну возвращайся, ну давай же…

Я чувствовал, как у меня горят щеки: от злости на самого себя, от беспокойства за Прохора, от непонимания ситуации, от обиды на несправедливость всего мира. Какие-то обрывки мыслей бились и сталкивались в голове.

Это было ужасно. Если вы никогда ни за кого не боялись до полуобморока – вы меня не поймете. Если вы никогда не чувствовали, что неосторожным словом убили человека – если не физически, то морально, - вы не поймете меня тем более.

Всё это время я стоял с Филиппом в холле, и он представлял меня каким-то людям, что-то говорил… я ничего не помню. Надеюсь, я хотя бы улыбался. Хоть как-то. Впрочем, мне уже плевать.

Вместо одной песни пришлось петь три – «Песню о далекой родине», «Прости за всё» и «На меньшее я не согласен». Меня окончательно замкнуло, и не знаю уж, на каком автопилоте я всё это спел, когда в голове ровно с частотой пульса билась одна мысль: «Вернись. Вернись. Придурок. Глупостей. Не делай. Я. Не со зла. Вернись». Я чувствовал себя совершенно больным. Разбитым. Всё в мой жизни пошло ненормально – с тех пор, как я узнал, как Прохор пробился на сцену. Нет, наверное, с тех пор, как я вообще с ним познакомился. Я никогда не думал, что может быть так плохо. И старался не думать о том, что Прохору в сто раз хуже.

На обратном пути Киркоров даже со мной не разговаривал. Обиделся, наверное, что я так вяло реагировал на такое шикарное событие, как первый свой заграничный концерт.

Если бы он знал, что о концерте я не думал вообще – он бы наверняка обиделся еще больше.

Он бросил мне холодное «Спокойной ночи, Дима», и я побрел к себе в номер, рухнул на кровать, зарылся в подушку.

В номере было темно. И я был там один. Стрелки часов тускло поблескивали.

Час ночи.

Два часа.

Три.

В четыре я был уже на грани истерики. Ворочался, вцеплялся в подушку, вставал, садился, опять ложился, опять ворочался – и не мог спать. И не хотел.

Когда около половины пятого в двери повернулся ключ, у меня сердце стукнуло так, что чуть не остановилось. В голове вихрем всколыхнулись мысли о том, что сейчас войдет кто-то незнакомый и скажет, что труп Прохора выловили в море. Или еще что-то в этом роде. И так я уже к этому приготовился, что появление самого Прохора застало меня как-то врасплох. Я уставился на него, как на чудотворную икону, и замер. Так, видимо, всегда бывает, когда слишком долго кого-то ждешь.

Несколько секунд мы друг на друга просто смотрели. Потом я подумал: что-то не так. Не уверен, что Прохор вообще хоть что-то подумал.

Лицо у него было осунувшееся и затравленное. И он был пьян. Абсолютно. До последней степени. Когда до меня это дошло, накатило такое облегчение, что я чуть не рассмеялся. Главное – живой. И вроде здоровый. Остальное мне пох**. Остальное поправимо.

Но смех так и застрял где-то в горле, когда первая эйфория прошла и я понял, что смотрит он на меня без злобы. Он смотрит на меня с презрением. И столько в его взгляде было этого тяжелого холодного пьяного презрения, что меня передернуло. Он так еще посмотрел на меня, потом повернулся и, пошатываясь, пошел в душ.

Как тупо устроен человек: как только я понял, что с Шаляпиным всё более-менее в порядке, мне тут же стало остро необходимо, чтобы он меня простил. Хотя всю ночь я только и думал: «Пусть не прощает, лишь бы всё с ним было нормально».

Шум воды затих, Прохор зашел в комнату и лег на свою кровать. Спиной ко мне.

А ты, Колдун, чего ожидал? Что он бросится к тебе с распростертыми объятиями?

Я несколько минут полежал, слушая его хриплое, тяжелое дыхание. Нет, не могу. Пусть пошлет – все равно уже.

Я осторожно перебрался к нему на кровать. Нагнулся и сказал совсем не то, что хотел:

- С тобой всё в порядке?

Никакого ответа.

- Ты… прости меня, а? Не знаю, как у меня язык повернулся такое сказать.

Слова выходили нескладными и неуклюжими. И по-прежнему оставались без ответа.

- Прохор, ну…

И вдруг он заговорил – тихо, заплетающимся языком и с какими-то ненормальными паузами.

- Не Прохор. Меня зовут Андрей. Поэтому можешь считать, что мы вообще не знакомы. Слезь с моей кровати.

Я молчал.

- Уходи, отстань от меня. Я вообще не помню, как тебя зовут.

- Врешь, - с какой-то неожиданно прорезавшейся обидой пробормотал я. - Помнишь.

- Уходи.

- Я волновался за тебя… знаешь, правда волновался.

- Отъебись. Всё, надоело. Я не хочу с тобой разговаривать.

- А что ты тогда сейчас делаешь?

- Оставь меня в покое, а то я сейчас к Филиппу спать уйду.

- Не уходи.

Он замолчал и закрыл глаза. И больше не сказал ни слова.

А я лег рядом и уткнулся лицом ему в затылок. Пусть прогоняет – после того ужаса, который я пережил, мне было уже все равно. Он не прогнал. Вздрогнул, повел головой – но я обхватил его рукой и не отпустил. Прохор как-то неприязненно, напряженно затих. А я первый раз за этот жуткий день почувствовал себя нормальным. И, прижимаясь лицом к его волосам, чувствовал себя нормальным абсолютно. Болезненный туман в голове рассеялся. Живой. Рядом. В тот момент это было главное. Отчего-то мне жутко хотелось плакать.

Но я держался.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 21. Так начинался день

Цвет троекратно непредсказуем
На перекрёстках асфальтовых лент…
Погоня за страхом быть не убитым
Входит в привычку за давностью лет.

С. Сурганова «Так начинался день»

Чувство легкости и ясности не покидало меня только до утра.

Я вспомнил все, что было накануне, в первую же секунду, как проснулся – словно бы даже ночью об этом думал.

Прохор встал раньше меня, лицо у него было – краше в гроб кладут: бледный, помятый, с абсолютно пустыми глазами. В полном молчании мы спустились завтракать, где – вот уж повезло – за столиком сидел Филипп, тут же подозвавший нас приказным жестом. Он явно был на взводе и собирался высказать всё, что о нас думает – но посмотрел на Прохора и смолчал.

В полной тишине мы ели минут десять. Прохор просто сидел и мешал кофе ложечкой.

Он мешал его уже десять минут. И ни разу не отпил из чашки.

Наконец, Филипп промокнул губы салфеткой, положил её на стол и спросил:

- Проша, что с тобой такое? Что стряслось?

- Ничего, - выдавил Прохор с каким-то диким усилием и попытался раздвинуть губы в улыбке, но они не слушались.

- Где ты был весь вечер? Ты мне, между прочим, чуть концерт не сорвал.

Я ожидал, что он скажет это либо с угрозой, либо издевательски. Но он говорил спокойно, даже участливо, с каким-то вкрадчивым любопытством.

- Прости, - еще одна мужественная попытка вернуть на лицо улыбку. Но было такое впечатление, что вчера клоунская маска с нарисованной улыбкой расползлась по швам. – Мне жаль.

Филипп вздохнул.

- Имей в виду – если это еще раз повторится, я вычту из твоих денег. Но скажи спасибо Диме, что он вчера за тебя спел.

- Спасибо, - сказал Прохор, даже не глядя на меня.

- Понимаешь, - Филипп перегнулся через стол и заглянул Прохору в глаза, - в принципе, плевать я хотел на этих зажравшихся козлов, которые вчера были на концерте. Мне даже в общем-то плевать, что ты на него не явился: один раз такое можно простить. Один. Но меня беспокоит, какого черта ты вчера делал. У тебя ж на физиономии написано: добрые люди, я сейчас прямо здесь лягу и помру. Фигурально выражаясь. И дело не только в том, что налицо явные признаки похмелья. Ты из-за чего-то другого раскис.

Прохор молчал, как на допросе. Филипп еще подождал, потом махнул рукой:

- Ну, хочешь молчать – молчи. Твое дело. Просто я предупредил: чтобы к вечеру у тебя было нормальное лицо, нечего мне тут настроение отравлять. Если у тебя какие-то проблемы – говори сейчас.

Прохор помотал головой.

- Ну, нет – так нет. Всё, я пошел. Удачного всем дня.

Кажется, он опять разозлился. И, кажется, я даже понимал, почему.

Он на самом деле хотел, чтобы Прохор ему рассказал. Хотел почувствовать себя таким всесильным великодушным защитником. Но не вышло. В голове всплыли слова Киркорова: «Он не умеет любить. Не умеет привязываться».

Может, и правда не умеет.

Видимо, потому, что те, к кому он привязывался, его предавали.

Черт.

Весь день для меня прошел в каком-то отвратительном тумане. Даже солнце больше не казалось ярким и приветливым – словно потускнело. Сразу после завтрака Прохор исчез и до вечера где-то пропадал. Я сначала искупался, потом побродил по городу, против воли высматривая среди прохожих Шаляпина. Приказывал себе: не смотри, хватит, он где угодно может быть – и все равно смотрел. И сам на себя ругал, одергивал, уже не зная, за что: то ли всё еще за то несправедливое оскорбление, то ли за то, что Шаляпин просто не шел у меня из головы. В каждой моей мысли – как приклеенный.

Даже просто ходя по улице, я чувствовал себя неуютно: за последние полгода я слишком привык, что мы везде ходим вместе.

Прохор заявился только ночью: трезвый и уже как-то действительно «собравший лицо». От того, что, видимо, он очень тщательно его собирал, казалось, что это не лицо, а маска.

Мы не сказали друг другу ни слова.

И на следующий день тоже.

Филиппа мы видели эпизодически: пару раз он вальяжно шествовал по коридору с какими-то блондинками, один раз ругался с кем-то по поводу не предоставленной вовремя машины, несколько раз ел с нами – но ни разу не спрашивал ни о чем, кроме «Как дела?». Видимо, ждал, пока Прохор начнет беспокоиться от недостатка внимания.

Прохору его внимание было пох**.

Два дня Прохор уходил на целый день и появлялся только вечером. Он как-то изменился после того случая, не смеялся больше, не улыбался даже, и лицо у него стало серьезное и какое-то угрюмое.

И – ни слова. Мы словно разом онемели оба. Это было жутко непохоже на предыдущие наши ссоры, когда мы игнорировали друг друга показательно и оба были готовы пойти на контакт. Это было куда страшнее. Это была какая-то холодная, равнодушная отчужденность, какая бывает, наверное, только между близкими людьми, отношения которых сломаны окончательно.

Я не мог себя заставить к нему подойти и извиниться. И не было в этом никакой гордости. Просто извиняться в такой ситуации мне отчего-то казалось неправильным, пошлым. Я должен был что-то сделать, как-то на деле показать ему, что мне не все равно – и не мог придумать, как именно. Но я так и не придумал, и чем дальше, тем труднее это становилось.

Все эти три дня между нами словно что-то умирало. А я ходил совершенно одеревенелый и не мог понять, что нужно делать.

Казалось бы – Ницца, лето, какая красота, плавай целый день, загорай и радуйся жизни.

Все бы хорошо, только с последним пунктом выходил полный трындец.

Я плавал как одержимый, до полного изнеможения, просто чтобы себя загонять и про все забыть.

Не забывалось.

В тот момент я думал, что это самые страшные три дня в моей жизни. Мне все время было как-то муторно и стыдно самого себя. Это всё было без истерики, совершенно спокойно: просто словно какой-то маленький злобный зверек поселился у меня в груди и грыз целыми днями. Я даже начал уже привыкать, как привыкаешь к зубной боли.

***

Вечером следующего дня я сидел и ужинал один. Потом в зал зашел Прохор, что-то себе положил и, сев напротив меня, молча начал есть. Я подумал, что чего-то он сегодня рано, – но вслух ничего не сказал.

Искрились огромные люстры под потолком, за окном покачивались пальмы, было видно море. В зале все были красивые, нарядные и европейские, всё было так красиво, ярко – но словно чего-то не хватало, чего-то главного…

От размышлений меня оторвал Филипп.

Он сел рядом с нами, опять спросил как дела, получил дежурный ответ «хорошо» и как бы невзначай сказал:

- Прошенька, зайди ко мне сейчас ненадолго.

Всех своих фишек про «надо поговорить и обсудить» прибавлять не стал.

Видимо, просто перестал уже меня стесняться.

Прохор молча кивнул.

Через час он вернулся.

Я лежал и пытался читать привезенную с собой книжку.

Он подошел и остановился у моей кровати. И сделал то, чего я совершенно не ожидал.

Полез в задний карман джинсов, достал оттуда деньги и бросил их на мою кровать. И сказал:

- Ты просил принести, Колдун. На вот, держи.

Я в каком-то ступоре уставился на деньги, а потом поднял глаза на Прохора. И вздрогнул.

У него на лице была такая болезненная, злая радость, словно он наконец расправился с ненавистным врагом. И я вдруг сразу все понял: то, что он сам считал эту идею глупой, а жест - пафосным, что это была театральщина, - но не смог удержаться, ему так этого хотелось, хотелось просто ужасно. Это была его месть. Это было словно бы удостоверение о том, что он выбросил меня из своей жизни. Что он с собой справился.

Что он меня победил.

***

Вечером следующего дня мы должны были уезжать. Это была наша последняя ночь вместе. «В конце концов, даже хорошо, что он это сделал, - думал я. - Может, позлится и отойдет». Но он злиться не стал, лег на кровать, заткнул уши плеером и сделал вид, что меня вообще здесь нет. От него просто электромагнитные волны шли: не подходи ко мне, не смей подходить.

Не мог же я подходить к такому человеку со словами: «Ты это…типа прости, что так вышло». Сначала я хотел сделать что-нибудь вообще тупое, чтобы его растормошить: пойти к Филиппу и пригласить его на чашечку кофе, например. Но это было до невозможности глупо.

Или опять подловить его, когда он будет в душе. Но это было уже не оригинально.

Или там…черт, не знаю. Написать стихи с извинениями, положить на народную музыку и спеть. Но это уж вообще фигня какая-то.

Так что, во-первых, идеи исчерпались, а во-вторых, меня уже просто перекручивало от этого ощущения постоянной враждебности.

И я решил, что надо пойти развеяться. Забыть про всё нахрен.

Минут пять я одевался. Сцена была ровно как в тот день, перед нашей ссорой… но только наоборот. И я был более чем уверен, что Прохор тоже это чувствует, но ничего мне не скажет.

Хотя мог бы.

Давай, Шаляпин, ну твою мать, поори на меня, скажи, что я сука и все такое. Ну давай, я разрешаю.

Я прямо замер посреди комнаты, словно бы ждал, что он и вправду сейчас на меня собак спустит. Но он только скользнул по мне ленивым взглядом и опять закрыл глаза. Я почувствовал себя неловко. Выдернул мобильник из зарядки, сунул его в карман и вышел.

Ницца вечером – это очень круто. Красотища. Все предыдущие дни мне было несколько не до этого, а теперь я ходил, сунув руки в карманы, и сердито думал: ну и зря. Пошел он нафиг, всё. Наигрались. Я же действительно уже полгода ничего, кроме него не видел. Ну да, Фабрика. Ну да, Москва. Ну да, победа. А поверх всего этого, огромными буквами, заслоняя всё остальное: Прохор-Прохор-Прохор. Какого хрена, а? Ладно, я его обидел. Мне жаль. Но если он не понял, что я это не со зла, сам козел. Вот так-то. И придумал тоже – деньги мне совать. Оборзел вообще.

Совесть тихонько пискнула и затихла.

Кажется, мои желания по поводу того, чтоб она сдохла, начали сбываться. Я слишком долго чувствовал себя виноватым. Надоело.

Всё вдруг разом как-то притихло.

И то невыразимое словами чувство, которое держало нас рядом полгода. Дружба. Даже больше, наверное: очень большая дружба.

И боль.

И обида.

И злость.

Всё.

Я чувствовал себя сильным, жестоким, правильным. Настоящим мужчиной. Пусть сами разбираются в своих пидорских отношениях, а мне не нужен никакой Шаляпин. Это я-то его предал? Кто сказал? Я неудачно пошутил, а он психанул. И всё.

Мне казалось правильным спать с ним в обнимку?

Ехать к нему в гостиницу ночью?

Жалеть его за то, что он так запутался?

Да это я видимо оборзел.

Пошел нах**, Шаляпин.

Правда, за всеми этими красивыми мужественными мыслями копошилось желание высказать их все Шаляпину. Сорваться как следует, а потом помириться.

Но я этого не сделаю.

Ни за что.

Я и так за это время напереживался больше, чем за всю предыдущую жизнь, раз в двести.

***

Я сел на парапет и еще разок прокрутил в голове пункты плана «Почему я ненавижу этого козла Шаляпина и почему я мириться с ним не буду».

До конца докрутить, правда, не успел. Рядом со мной присела какая-то девушка, искоса поглядела на меня, потом что-то спросила по-французски. Я ни черта не понял, но вежливо кивнул. Она еще что-то сказала, я опять кивнул.

Когда я кивнул в третий раз, она засмеялась и перешла на английский:

- Ты говоришь по-французски?

- Нет, извини.

- Не за что. Почему ты тут сидишь один?

- Не знаю чем заняться.

- Как такой красивый парень может этого не знать?

- Не знаю.

- Ничего. Не хочешь погулять?

- Давай.

Что я теряю, в конце концов? Ну, пройдусь с симпатичной девушкой, будет что вспомнить. Чего сидеть и опять думать про… всё, забили.

Мы пошли по набережной, она тут же взяла меня за руку и всё время что-то говорила. Я, правда, почти ничего не понимал: английский у меня более чем скромный, я химик все-таки, у нас в универе английский был чисто для галочки.

Но в общем говорила она что-то про город, как я понял. А про что еще говорить-то?

Потом она развернулась ко мне и спросила. Вопрос я понял.

- Ты сюда с девушкой приехал?

- Нет.

- С женой? - она иронически подняла брови.

- Нет. С другом.

Она вырвала свою руку из моей и возмущенно повысила голос:

- Мог бы сразу сказать, что ты гей, и не морочить мне голову!

- Ты не поняла. Я не гей. С другом – в смысле с другом, просто с другом. Мы друзья, понимаешь? Мы приехали по делу.

Она хмыкнула и, кажется, не поверила.

- И мы поссорились. Понимаешь? И мы уже наверное даже больше не друзья. И… - я не знал, как при своем разговорном английском выразить всю сложность наших отношений. - В общем, я его обидел, но наверное он сам был виноват. Так что я не гей, понимаешь?

Мы стояли посреди набережной, нас все толкали, но я хотел объяснить. Она усмехнулась и сказала:

- Ладно, я поняла. Ну он хоть красивый?

Я задумался. Как-то я никогда не задавался вопросом, красивый Прохор Шаляпин или нет. Глаза красивые. Смеется весело. Ростом чуть ли не два метра. А так – обыкновенный.

- Какая разница?

- Если бы ты был не гей, ты бы на этот вопрос просто рассмеялся, - назидательно сказала она.

Я смутился. Они что, сговорились все?

- Ладно, не обижайся. Я так просто это сказала. Пошли? Я живу на улице Гюго, проводишь.

Она опять схватила меня за руку, и мы пошли дальше. Она свернула с набережной, повела меня ярко освещенными улицами, продолжая болтать. Я что-то такое отвечал.

Минут через десять она остановилась у шестиэтажного каменного дома.

- Не хочешь зайти на чашечку кофе?

В чем будет состоять «чашечка кофе», я уже давно понял, и кивнул.

Почему бы и нет?

***

Квартира была небольшая, двухкомнатная, с окнами во двор. Фонари отбрасывали на мебель яркие желтые отблески.

Свет она зажигать не стала. Просто поцеловала меня – и всё. И я вдруг ужасно, до дрожи её захотел, оно как волной накатило, просто до головокружения, я стянул с неё одежду быстро, жадно, а она молча целовала меня и усмехалась. И эта хищная, похотливая усмешка заводила меня еще больше. То, что нужно. Именно то, что нужно.

Я нормальный парень, и сколько времени можно терпеть, я не монах все-таки… За полгода - один раз, с Викой, да и то как-то так себе…

Словом, все мысли разом вылетели у меня из головы, и я просто отдавался ощущениям, мне было хорошо, ужасно просто хорошо.

Я ушел только часа через три, когда мы перепробовали уже все, что можно. От её изобретательности я немного обалдел, но так было даже еще лучше. То, что надо.

Я даже не узнал, как её зовут. Мы и не говорили особо.

И только на прощание я сказал:

- Спасибо.

А она ответила:

- Не за что, ты классный. Мне одно удовольствие. - А потом хихикнула и прибавила: - Твой друг много теряет. Так ему передай.

Я только устало хмыкнул.

***

Прохор сидел на балконе, по-прежнему с плеером, и отбивал такт музыки ногой.

У меня было отличное настроение. Всё, я нормальный мужик, и никакой Шаляпин мне не страшен. Может, я и правда перед ним виноват. Я решил развязать все узлы одним ударом.

- Слышь, Прохор, ну давай не будем! - гаркнул я прямо с середины комнаты. - Ты же прекрасно видишь, что я переживал! Давай не будем всё усложнять, а? Ну прости меня, я виноват! Прощаешь?

Прохор заглянул в комнату, вытащил из уха один наушник и протянул:

- Ты что-то сказал, Колдун?

- Я сказал: мне жаль, что так вышло, извини, давай замнем.

- Не извиняю. Замяли?

Я как-то обалдел, что он не разделяет моего оптимизма.

- Да ладно, Прохор. Ну прости.

Он зашел в комнату, вальяжно уселся в кресло, положил ногу на ногу, поправил рубашку и только тогда ответил:

- Я, кажется, сказал: это всё. Я никому не позволю вытирать об себя ноги, понял? Я в тебе ошибся, я за это поплатился, все нормально. Но прими как данность: мы больше не общаемся.

У меня в груди что-то быстро и остро кольнуло, словно иголкой ткнули:

- Ты чего, серьезно?

- Серьезнее не бывает. - Он немножко подумал, поглядел на меня, приподняв брови, с абсолютно непроницаемым лицом, и добавил:

- И кстати: у твоей шлюхи были отличные духи. Диор, кажется.

Я просто развернулся и вышел из номера.

Глава 22. Надежда и гордость

Сначала ты надежда и гордость,
Потом о спину ломают аршин.
Ох, брошу я работать под этим мостом,
Пойду летать феечкой
В Страну Синих Вершин.

Едет лимузин. Снаружи бриллианты,
Внутри некуда сесть.
Едет лимузин, снаружи бриллианты,
Внутри такая скотобаза, что некуда сесть.
Как сказала на съезде мясников Коза Маня:
Тусоваться с вами - невеликая честь...

Аквариум «Феечка»

Я просто развернулся и вышел из номера. Сбежал по лестнице вниз, остановился, повернул назад, пробежал половину лестницы вверх, опять остановился, сбежал снова вниз и выскочил на улицу. Молоденькая девушка с ресепшена посмотрела на меня удивленно. У неё была белая декольтированная блузка.

«Пиздец, - подумал я, облокотившись на парапет крыльца и глядя на весело мигающее огнями кафе на набережной. - Как-то даже и сказать нечего. Вашу мать. Что-то я такое делаю, он что-то такое делает, и я, блядь, ничего не понимаю. Даже злиться неохота. То есть вроде охота, но как-то не хочется. Заебали».

Я опустился на верхнюю ступеньку и печально уставился на собственные ноги. И тут меня окликнули.

- Дима, ты что тут делаешь?

- Сижу, - я пожал плечами и снизу вверх посмотрел на Филиппа. Он стоял надо мной, здоровенный, как Эйфелева башня. Ну только на Эйфелеву башню, конечно, никому не придет в голову нацепить белое боа. Из перьев. Ужас.

- Это я заметил, мой ироничный друг, - весело сказал Филипп. Две блондинки по бокам от него громко хихикнули. - Но что-то я не понял, с какой стати. Вы, мальчики, какие-то странные - не умеете развлекаться, сидите, надувшись, как мыши на крупу. Не скучно? Что там у вас опять?

- Ничего.

- Ну и глупо. Пошли бы, девочек что ли сняли. - Девицы опять захихикали. Видимо, они были русские. Меня так и подмывало спросить, зачем ему во Франции русские девицы, но я сдержался. - Ну хоть планы у тебя какие-то есть? - продолжал наседать Киркоров, и в его голосе даже слышалась нотка сочувствия.

- Пойти напиться, - брякнул я ни с того ни с сего, не успев даже подумать, как оно у меня обычно и бывает.

Филипп фыркнул.

- В одиночку? Извини, мой дорогой, но этого я тебе позволить не могу. Пить вы, дети мои, не умеете, а нам улетать завтра. Вот что - мы идем в клуб. И ты пойдешь с нами. И Прохора надо прихватить. Я пойду за ним схожу - он ведь в номере, так? - а ты поговори пока с дамами.

И прежде чем я успел что-нибудь сказать, он исчез за дверью, эффектно колыхнув белым боа.

Минут десять прошли довольно натянуто: девицы умело пытались меня клеить, а я думал о том, что придется провести вечер-ночь в компании... ну в той компании, в какой никак бы не хотелось их проводить. Надо было сразу скрываться, а не сидеть тут, как пень, чтобы первый же Филипп на тебя наткнулся...

Наконец в дверях появился Прохор, подталкиваемый в спину Филиппом. Шаляпин был какой-то подрастерявший своё высокомерное спокойствие и даже озадаченный. Что, тебе тоже впадлу со мной весь вечер тусоваться? Да мне тоже, знаешь ли.

Филипп как-то чрезвычайно шумно и активно распихал всех по сидениям своего лимузина: девиц, меня, Прохора и неизменных охранников. И сам уселся между девицами, ни на минуту не прекращая трындеть о преимуществах французских клубов перед испанскими. Или английских над французскими. Что-то я там прослушал.

Прохор сидел рядом со мной и старательно не обращал на меня внимания.

***

Не скажу, что я такой уж прямо тусовщик... Ладно, скажу честно - я был в ночном клубе три раза, в Минске, и все три раза мне не понравилось. Довольны?

Хотя, конечно, клуб, в который привел нас Филипп, с минским было не сравнить. До фига дорогущих машин перед входом. Гигантская неоновая вывеска. Мордовороты в дорогих костюмах на входе, лица которых просветлели при виде Филиппа в боа с двумя девками, двумя парнями и двумя охранниками - по местным меркам, видимо, полный комплект. Покер. Золотой причем.

Внутри было душно, темно и шумно, пахло чем-то сладким - травкой, или духами, или и тем, и другим сразу, грохотала какая-то электронная диджейская композиция, бившая по мозгам как молоток. Филипп уверенно прошел через весь зал, плюхнулся на кожаный диван, отгороженный ширмой, и сделал нам знак присоединяться. Мы тоже плюхнулись.

В таких местах совершенно теряешь счет времени. Вот я оглядываю присутствующих и понимаю, что таких бездумных пижонов и у нас полно, только тут они пошикарнее. Вот нам приносят какие-то коктейли, я выпиваю свой, очень крепкий и сладкий, залпом, и мне тут же суют еще один, не помню кто - официант или Филипп? Вот я выпиваю третий и смотрю на Прохора наконец, потому что до этого тоже старательно на него не смотрел, и вижу, что он даже первый еще не закончил, и что у него какое-то совершенно вдрызг усталое лицо, а он всё пытается что-то такое изображать в стиле «я тут самый крутой», но выглядит это жалко.

Вот девицы начинают виснуть на Филиппе уже соверешенно не по-детски, с двух сторон прижимаясь к нему, целуя и покусывая ему шею, гладят и сжимают его ширинку, переплетая друг с другом пальцы, а Филипп в это время смотрит на меня и смеется, и мне как-то жутко от этого, потому что работает стробоскоп и в его коротких белых вспышках и Филипп, и его извивающиеся девицы кажутся какими-то адскими отродьями, опасной чертовщиной, пьяным наваждением. И хочется оказаться где-нибудь, где море, где ветер, ночной, свежий, прямо в лицо, да только ноги не слушаются, и ничего не остается, как выпить четвертый коктейль, который каким-то таинственным образом оказался у меня в руке, и музыка, кажется, становится еще громче, от неё уши начинает закладывать и сердце бухает где-то в горле, хотя, может, это вовсе и не от неё.

И я смотрю на Шаляпина, а он сидит, подпирая голову рукой, и ничего уже не изображает, и ничего не хочет, просто сидит и тупо тыкает соломинкой в бокал с коктейлем, и он кажется мне в тот момент единственным островком нормальности среди всего этого угарного бреда. И я смотрю, как Филипп в шутку пытается задушить своим роскошным боа хихикающую девицу, пока вторая расстегивает ему рубашку своими пятисантиметровыми ногтями, то есть расстегивает она, конечно, пальцами, а не ногтями, но мне вдруг становится страшно интересно: как она справится с задачей при таких ногтях и как она вообще с ними живет, да еще ухитряется ублажать мужчин. Неужели не мешают?

И мне делается ужасно смешно, и я смеюсь, и Филипп смеется, нам весело, а у Прохора лицо белое, как у Арлекина, или только оно так кажется из-за этого чертова стробоскопа. И Филипп манит его пальцем, с хитрым и заговорщицким лицом, Прохор нехотя подходит, и тут Филипп, высвободив руку от девицы, дергает его на себя и заставляет сесть ему на колени, положив руку ему на задницу, притягивает к себе, а Прохор отталкивает его, но как-то вяло, и оглядывается на меня, и мне вдруг становится больше не смешно - такое у него лицо. Не беспомощное, не затравленное, а лицо «я-понимаю-что-тебе-противно-на-меня-смотреть-мне-и-самому-противно».

И я уже совсем не в том состоянии, чтобы улавливать такие сложные эмоции, но эту вдруг четко поймал - словно вернулось то время, когда мы почти могли читать друг у друга мысли. И Прохор, с этим его взглядом, брошенным мне, с бледным и совсем не пьяным лицом, с руками, упирающимися в грудь Филиппу, кажется мне чужим всему этому бреду, этой чертовщине, словно в этом сплетенном клубке из четырех тел кто-то нарисовал четкую границу между ним и всеми остальными. И я как-то заставляю себя встать, придерживаю диван, чтобы он не упал, или чтобы я не упал, я уже не особо понимаю - и дохожу до дивана напротив, нагибаюсь к Филиппу и бормочу, отчаянно путая слова, что нам надо пойти искупаться, и снова мы с Филиппом смеемся, как старые добрые друзья, ему смешно, мне смешно, и я, наконец, дергаю Прохора за руку на себя, чуть не падаю и тащу его к выходу. Хотя, возможно, это он меня тащит, я как-то не очень помню...

Помню я тот момент, когда мы оказались на улице и я первый раз вдохнул свежий ночной воздух и чуть не заплакал от счастья - так это было здорово. Помню понимающие взгляды, которыми провожали нас мордовороты у входа. Помню, как я тащил Прохора по набережной к морю (хотя нет, не уверен все-таки, что это был я, а не он), молясь про себя, чтобы Филипп не пошел за нами, чтобы никто не пошел. И как мы наталкивались на каких-то людей на улице, а они говорили нам что-то на непонятном языке...

Следующее, что я помню - это Прохор, плескающий мне в лицо морской водой. Вода холодная и солёная. При этом море почему-то находится параллельно мне. Или скорее я - параллельно ему. Я еще умиленно подумал, что звезды сегодня необыкновенно большие и яркие. И небо очень близко, его прямо потрогать можно... Тут Прохор сильно хлопнул меня по щеке и зло сказал:

- Не вздумай опять вырубаться. Я бы принес тебе минералки, но, во-первых, у меня нет денег, а, во-вторых, я бы все равно побоялся тебя тут оставлять. Так что давай, давай, Колдун, очухивайся, пойдем в отель. Хочешь - дверь запрем. Ну в смысле дверь в комнату, а не в отель. Хотя я думаю, что к тому времени как он вернется, он уже про тебя забудет. Завтра дома будем, ну в смысле в России. Главное по дороге веди себя спокойно, не стремайся и делай вид, что по поводу этой ночи у тебя провал в памяти, понял? Ну какой идиот... - бормотал он, пытаясь оторвать меня от песка. Но мне было как-то совершенно невозможно одновременно слушать его и вставать, так что я продолжал лежать. Тогда он просто сел рядом, зачерпнул еще пригоршню воды, вылил её мне на лицо, зачерпнул еще одну, вылил её на лицо себе и раздраженно продолжил:

- Ты, блядь, идиот совсем? Ты зачем столько этой дряни выпил? Башку вообще отшибло?

Я издал какой-то нечленораздельный звук, означавший, что я выпил всего четыре коктейля, и Прохор сразу понял, что я хотел сказать.

- А у тебя после первого голова не закружилась?

Я кивнул.

- И это тебя не навело на размышления? Нет? Балдааа... Хотя, может, у вас в Минске не сыплют ничего в коктейли хорошеньким мальчикам...

Моё патриотическое чувство против обыкновения молчало, я бы даже сказал - дремало, как и я сам, собственно.

Прохор между тем продолжал возмущаться:

- И эти мальчики, вместо того чтобы встать и свалить, сидят и лакают второй-третий-четвертый! Хотя ладно, чего я, сам-то я тоже в первый раз не понял... - он осекся и вдруг добавил каким-то нехарактерным для себя простым и тихим голосом: - У нас в Волгограде тоже ни про что такое не слышали. Ну то есть может и слышали, но я ничего не знал. Правда не знал, - сказал он, словно оправдываясь и не глядя на меня. Потом тряхнул головой и продолжил: - Думаешь, тебя посидеть позвали? Да щас. Девки ему и так дадут, я тоже вроде как по идее... должен... А ты бы после пятого или, возможно, шестого, на что угодно бы согласился, а утром был бы уверен, что это всё был сон. Тебя бы и разубеждать никто не стал. А тут ты вдруг весь такой пошатывающийся встаешь и предлагаешь искупаться. По-моему, ты его так насмешил, что он даже озадачился. Решил, видимо, что мы то ли в туалет пошли, то ли правда в бассейн купаться - там еще бассейн был, кстати. Может, он нас уже у бассейна и ищет, хотя вряд ли. Девки хорошие, статусные, хоть и русские.

Он сказал последнюю фразу таким спокойным, деловым голосом, что меня прямо передернуло. Ну да, я же забыл, что для них тут это всё в порядке вещей.

- Но в общем, - помолчав, сказал Прохор, - это было нереально смешно - как я тебя тащил по набережной, а ты рвался обратно, а потом вис на мне и бормотал, что не считаешь меня адским отродьем. Та еще была картинка.

- Кто, я? - обалдело пробормотал я.

- А кто, я что ли? Не помнишь? Ну неудивительно. Ладно, всё, хватит разлеживаться, пошли. Выспишься - все пройдет. Хотя голова, конечно, болеть будет, но тут уж ничего не могу поделать.

Он передвинулся ближе ко мне и попытался приподнять. Я был по-прежнему в каком-то размягченно-умиленном состоянии, тело стало тяжелым и неуклюжим и от песка отрываться не хотело. Я схватил Прохора за майку и попытался все-таки подняться, уговаривая себя, что я настоящий мужчина и не должен так раскисать, но вместе этого, достигнув сидячего положения, просто окончательно повис на шее у Прохора. На этом мысли у меня кончились, только было спокойно и как-то хорошо, что вот он рядом, и пахнет от него чем-то приятным, не парфюмом, а просто, и что он все-таки не такой как те все...

- Слушай, - пробубнил я. Язык плохо слушался, как-то с опозданием. - А чего ты сразу не предупредил... ну, чтоб я не пил?

- А того, - отрезал Прохор. - Какое мне дело? Умеешь девок клеить - умей и выпутываться, а то нашелся плэйбой...

- Каких девок?

- Что, не было девок? А чьими тогда духами от тебя днем за версту несло, и ты был довольный, как кот? Хотя если это была не девка, а мужик с женскими духами - это еще хуже.

- Да нет, девка. В смысле девушка. Ну хорошая. Она со мной на улице познакомилась... Прохор, слушай...

- Чего?

- Прости меня, а. Ну за то, что я тебе тогда сказал. Ну я себя как мудак последний повел. Прости, ладно?

Прохор молчал. Не отталкивал меня, просто молчал и всё.

- Я не думал, когда сказал. Я не хотел тебя этим прикалывать. Сорвалось - и всё.

- Ну раз сорвалось - значит думал, - ровным голосом ответил Прохор. - Ладно, пошли, тут песок влажный, вода близко - не хватало еще простудиться.

И он все-таки оторвал меня от песка, я смог встать. И даже смог идти почти сам.

Никакого «прощаю» он, конечно, не сказал.

***

Когда мы добрели до отеля, было часа три. Вот странное дело - это помпезное здание, отделанное мрамором, я рад был видеть, как родное. Всегда так - стоит человеку где-то хоть немного пожить - он тут же считает это место своим и ему кажется, что там ему ничего не грозит.

На улице было совсем не темно - на каждом шагу переливались огнями бесчисленные забегаловки (хотя, думаю, владельцы этих заведений просто прибили бы меня, услышав, что я назвал их шикарные клубы-рестораны забегаловками) и казалось, что в этом городе вообще никто никогда не спит.

Декольтированная девушка с ресепшена вежливо нам улыбнулась, я что-то такое тоже на лице изобразил, Прохор даже в её сторону не посмотрел, что явно свидетельствовало о душевном раздрае: обычно он пытается обаять всех в радиусе пятидесяти метров.

В номере было темно, прохладно и уютно. За приоткрытым окном шелестели деревья, на полупрозрачных шторах играли отсветы разноцветных огней с набережной, снова слышался чей-то смех и музыка, только сейчас это вовсе не раздражало, и легкий морской ветер гулял по комнате и покачивал шторы и бахрому на покрывалах. Я смотрел на это, прислонившись к дверному косяку, не меньше минуты. А потом Прохор включил свет.

Когда я вышел из душа, переполненный отвращением к только что увиденной в зеркале собственной физиономии, припухшей и какой-то отупевшей, он сидел на кровати и собирал чемодан. Делал он это как-то странно: клал что-то в чемодан, смотрел в него, доставал обратно, клал что-то другое, опять вынимал и так далее. Было впечатление, что он просто пытался как-то себя занять и изобразить бурную деятельность. Для кого, для меня изобразить?

- Прохор, - начал я и тут же замолчал, не зная, что бы такого сказать. Просто мне хотелось о чем-нибудь с ним поговорить, убедиться, что он уже на меня не злится - А во сколько у нас завтра самолет? - придумал я.

- В пять, - ответил Прохор, не поднимая головы от какого-то очередного шедевра перекладывательного искусства в чемодане.

Я сел на свою кровать, лицом к нему, и сказал:

- Ладно, тогда завтра соберу. Давай спать, а? Башка болит.

Прохор пожал плечами и кивнул.

Я забрался под одеяло, положил подушку поудобнее и уставился на Прохора, который стягивал майку с таким злобным лицом, словно она была его личным врагом. «Не продается, - вдруг подумал я. - Плевать, что его уже купили. Мне плевать. Он не продается». И когда я это себе сказал, мне сразу стало как-то легче, и в моей пьяной и одурманенной голове даже слегка прояснилось. Ну он так живет - и ладно, пусть. Не мое дело. Я буду с ним дружить и всё, плевать, пусть будет, как будет.

Я позвал его по имени, он вопросительно поднял на меня глаза:

- Ну что еще? Прекрати пялиться, Колдун, тут тебе не стриптиз.

- Пойди сюда, а.

Он нехотя подошел. Я схватил его за запястье и заставил сесть.

- Ну? Колдун, блин, всё, хватит, нам не о чем разговаривать, все живы-здоровы и ладно. Руку мою отпусти.

- Не отпущу.

Я не знал, что еще сказать. Он сидел у меня на кровати, злой, полуголый, растрепанный. И не доверял он мне - совершенно определенно. Да и с чего ему доверять... И мне страшно захотелось сделать что-нибудь эдакое, сейчас, срочно, показать ему, что я не считаю его ниже себя, что он мне нужен и вообще - никак не хочу, чтобы всё кончалось и он бы больше мне не доверял. И все эти мысли, перепутанные у меня в голове, как моток разноцветных проводков, прибавились к моему общему состоянию и переросли в совершенно безумное действие. Я дернул его за плечи, опрокинул на себя и поцеловал.

Он так растерялся, что мне даже стало смешно: уж ему-то что теряться, - хотя это я вру, это я потом придумал, не было мне смешно, я вообще ни о чем не думал, просто тыкался губами в его губы и тянул его на себя, руки у меня почему-то были совершенно холодные, и плечи его тоже казались холодными, замерз он, блин, что ли, и почему-то мне было не противно совсем, а только страшно, страшно от того, что он не отвечал, а только обалдело замер, и от того, что я почувствовал, что он боится, может быть, даже раньше, чем это почувствовал он сам. И собственно о поцелуе я даже не думал, типа «что это блин я такое делаю?» - нет, просто прижимался к нему губами и тянул на себя, а потом он вдруг неожиданно, сильно, всем телом вздрогнул и отшвырнул меня, вскочил на ноги и уставился на меня широко открытыми глазами, бледный, с покрасневшими губами, злой пуще прежнего и при этом совершенно до беспомощности растерянный.

- Колдун, - дрожащим голосом проговорил он, - ты оборзел? Ты что, мать твою, делаешь? Совсем сбрендил?

Глава 23. Стоп машина

И чем больше мы выпьем за первый присест, тем останется меньше.
Чем ближе каменный гость, тем дешевле бриллианты в колье -
Но если мы те, про кого был написан наш паспорт,
Скажи - зачем? Зачем? Зачем? Зачем?
Skip it. Skip it. Delete. Delete. Delete.

Аквариум «Стоп машина»

Я тоже как-то так растерялся, что подходящего ответа придумать не смог. Только пробормотал:

- Извини, - и почувствовал, что тяжело, мучительно краснею.

Прохор еще с минуту глядел на меня, в глазах у него менялись выражения, которые я не мог понять, просто тупо смотрел в ответ – и, наконец, он отвернулся, бухнулся к себе на кровать, накрылся одеялом и мрачно уставился в окно. Никакой истерики он не устроил, по роже мне не дал, не орал - как будто ничего такого и не случилось.

Наконец он хмуро поинтересовался:

- Колдун, слушай, а ты не пидор случайно?

Щеки у меня горели - как будто к батарее приложили.

- Нет, - промямлил я, и про себя прибавил: «Я не пидор. Я просто идиот».

- А ты уверен? - рассудительно спросил Шаляпин, ответа не дождался и добавил: - Потому что это, знаешь, ненормально. Я конечно понимаю, что в твоей голове в этот момент были какие-то прекрасные побуждения, но какого черта ты полез ко мне целоваться? Ты точно не пидор? Ты совсем уверен?

Дожили. Прохор Шаляпин всерьез озабочен моей ориентацией.

- Да причем тут это? - спросил я, теребя бахрому на покрывале. Мне было пронзительно стыдно и неловко. Отвратительное качество - сначала делать, потом думать.

- Ты считаешь ни при чем? То есть ты целуешь всех своих друзей, да?

- Ну нет, но я же не в том смысле. Просто... ну... я не знаю. Хватит уже допытываться, а? Я же ничего ужасного не сделал. Хочешь, чтоб я извинился? Извини. Просто ну... ну я знаю, что на меня нашло.

Я понял, что в нашем разговоре меня заставляло оправдываться и чувствовать себя полным лохом: то, что Шаляпин был спокоен. Он от шока отошел быстро и теперь смотрел на меня спокойно, дружелюбно, даже как-то сочувственно. Ну странно, да? В ту секунду, когда он меня отшвырнул, у меня мелькнула мысль, что он сейчас меня просто убьет. А он не убил. Ни фига. В твоей, блядь, башке, Шаляпин, сам черт ногу сломит.

- Колдууун... - он хихикнул. - Кажется, ты всё-таки пидор. Ты латентный гомосексуалист.

Тут он вдруг расхохотался. Он валялся у себя на кровати и ржал, а я чувствовал себя полным идиотом.

- С тобой опасно находиться в одной комнате! Кошмар - я же спал с тобой в одной кровати! Ууууужас... Это же ты предложил кровати сдвинуть! «Чтобы разговаривать удобнее было»! Фигняяя... Слушай, а за девками ты для отвода глаз ухлестывал, да? Всёёё, я поооонял...

Он продолжал нести вот эту ересь, захлебываясь от смеха. Я ни разу не слышал, чтобы он так хохотал. И я посмотрел на него и вдруг тоже засмеялся.

- Шаляпин, слышь, ты поосторожнее! Может я, когда пьян, начинаю ко всем приставать?

- А может, ты никогда не напивался до такой степени?

- Может, еще раз проэкспериментируем?

- Нет уж, спасибо, не стОит.

- В смысле - не стоИт?

- Колдун, мать твою, ты пошляк. Может, мне тайны твоей личной жизни в газету продать? - Шаляпин приподнялся на локте и весело уставился на меня: - Может, еще раз тебя напоить - и ты станцуешь на столе зажигательный менуэт?

- Менуэт - это парный танец, - машинально поправил я.

- Пааарный? Размечтался! Я говорю - пошляк. И вообще, кажется, менуэт это не танец, а музыка.

- Танец.

- И, кстати, не уверен, что он может быть зажигательным.

- А тебе не пофиг?

- Ну да.

Прохор откинулся обратно на подушку, положил руку под голову и уставился в потолок.

- Дим, - спросил он серьезно, - ведь ты же не пидор? Нет?

- Нет.

- А чего тогда?

- Ну просто нашло что-то - не знаю.

- Так смотри, чтоб больше не находило. Ладно, да? Ну понимаешь, просто мне это не надо. И тебе это не надо. Да?

- Да, - ответил я, и почему-то это далось трудно, словно короткое слово выкачало из легких последний воздух.

- Мы ведь друзья?

- Да.

- И отлично. И я хочу, чтобы мы остались друзьями. Да?

- Да.

Он рывком сел на кровати и протянул мне руку. Я её пожал - ладонь у него была теплая, чуть влажная, и он крепко сжал мои пальцы перед тем, как отпустить.

- Всё, - весело сказал он. - Спим. Спокойной ночи, - и отвернулся.

Я, прищурившись, посмотрел в окно. Горячий, обжигающе-яркий край солнца был уже виден над морем, вода казалась жидкой сталью, на которой танцуют огненные сполохи. Сияние медленно расходилось по воде, приближаясь к берегу. На набережной в кои веки было абсолютно тихо.

И опять слышно было только, как шелестят огромные пальмовые листья где-то внизу.

И еще мне вдруг показалось, что если я прислушаюсь, то услышу, как переплескиваются волны - там, далеко, где огненная солнечная кромка растекается по воде.

И я, сам не понимая с чего вдруг, почувствовал себя почти счастливым.

И заснул.

Это была моя последняя ночь в Ницце.

***

- Регистрация на московский рейс уже началась, мсье. Пройдите, пожалуйста, сюда.

Услужливый администратор-француз произнес эту фразу на ломаном русском, но с определенной сноровкой - видимо, он давно заучил её наизусть специально для важных русских гостей.

Филипп шел во главе своей свиты, высокий, звездистый, со слишком толстым слоем тонального крема на лице. За весь день мы так и не заговорили про вчерашнее - словно все трое разом об этом забыли. Или этого вообще не было.

Ну нет, судя по тому, как я себя весь день чувствовал - всё-таки было.

После вчерашнего дурацкого случая с поцелуем всё стало как-то проще - нет, не в том смысле, в каком вы подумали, никакого осознания себя латентным гомосексуалистом. Но Прохор обозначил наконец рамки. Ввел правила игры.

А когда в игре появляются правила - это становится похоже на нормальную жизнь.

И что-то такое несказанное, несделанное, непочувствованное, что висело между нами с первого дня нашего знакомства, словно исчезло. Законы просты: мы друзья. Мы будем друг с другом честными, и никаких истерик.

И только где-то в глубине меня остался осадок этой странной, сладкой и пугающей пустоты абсолютного доверия и абсолютной же власти - как в тот момент, когда я его целовал и чувствовал, что между нами нет больше границ. Что я его поймал.

Но это блядское чувство я запихал подальше - оно всё то утро было во мне живым, как дыхание, я помню это как сейчас, но потом померкло, растаяло, - и я больше о нем не думал.

Всё встало на свои места.

Так мне тогда казалось.

***

В Москве было холодно и сыро. Мы достали из чемоданов куртки, надели, ежась от холода, и отправились в маленькую гостиницу при аэропорте.

Филипп махнул нам на прощание рукой, сказав мягким, вкрадчивым голосом:

- Мальчики, я с вами не прощаюсь. Конечно же, мы еще много раз увидимся. Надеюсь, путешествие вам понравилось.

Мы нестройно ответили: спасибо, это было потрясно, - и он, помавая рукой, двинулся к своему лимузину.

С неба моросило, и киркоровское авто скоро растаяло в мутной дождевой дымке. И мы стояли, хмуро, молча глядя ему вслед, и не двинулись, пока автомобиль не скрылся из виду. И когда он наконец исчез - лично мне сразу стало легче.

***

Если Ниццу я вспоминаю как что-то такое яркое, как вспышка, помню каждую деталь, каждую мелочь, - то последовавшие по возвращении в Россию дни у меня как-то выпадают, сливаются в один неясный поток, и только отдельные моменты почему-то отпечатались в памяти.

Вот я лежу на одноместной кровати в дешевом номере гостиницы и думаю о том, что это сумасшедшее путешествие закончилось, и мне с одной стороны приятно - наконец прекратился этот сумасшедший дом, а с другой - немного жалко, что сейчас начнется рутина. За те недели, что мы перед отъездом провели на гастролях, я понял, что нет в этом ничего романтичного - обычная монотонная работа, только при этом надо все время куда-то ехать на неудобном автобусе, да еще везде поджидают какие-то находящиеся в полном неадеквате девицы.

А Прохор лежит на своей кровати и дрыхнет. До нашего самолета в Новосибирск остается несколько часов.

Вот мы прилетаем в Новосибирск, а в самолете мы, кажется, опять только спали, и едем в гостиницу, адрес которой нам продиктовала по телефону наша администратор. Опять гостиница. И они все одинаковые. Закончится это когда-нибудь? Домой хочу.

Вот мы входим в холл, и нам на шею с визгом бросаются девчонки - Гуркова, Согдиана, Кнопка, Мила - и я их машинально обнимаю, но они мне кажутся чужими и какими-то совсем не моими - словно я вернулся с другой планеты. А бойзбэнд лыбится в отдалении, но мне сразу становится всё равно.

Вот я стою на сцене, открываю рот под фонограмму «Прости за всё», и вижу, что в первом ряду стоит девочка лет пятнадцати, в какой-то глупой сиреневой обтягивающей маечке, и смотрит на меня с таким обожанием, что мне становится не по себе, и хочется вдруг пойти к ней, поговорить хоть про школу её, про что угодно, рассказать ей что-нибудь, и она будет счастлива - но я понимаю, что она ничего не поймет из того что я скажу, будет только смотреть с тем же молчаливым бессмысленным обожанием - и мне становится неловко и отчего-то стыдно самого себя.

Вот я опять стою на сцене в Омске... или это был Екатеринбург? - и уже не смотрю в зал, смотрю поверх него и просто покорно открываю рот в такт фанеры, как китайский болванчик.

И снова самолет, автобус, самолет, гостиница, концерт, автобус, самолет, девчонки все время хихикают и что-то с нами обсуждают, но я вдруг словно разом вырос из всего этого, из вопросов вроде «А какой у нас следующий город? А что ты наденешь на концерт? А сколько ты дал автографов?». А бойзбэнд с нами не разговаривает вообще, игнорит по полной, словно нас вообще нет, и только Леша Хворостян иногда подходит и разговаривает, но тоже о том же - концерт. Перелет. Фанаты. Песни. Девушки. А Прохор всегда рядом, всегда, он вообще не отлипает, да я и не хочу чтобы отлипал - в себя что ли приходит после нашего веселого путешествия? И как-то он поутих, звездные закидоны слегка попридержал, хотя нет-нет да и проскочит «Мне всё можно, я же Легенда!» - но быстро начинает о другом, и вот с ним можно говорить о чем угодно - о погоде, о книгах, в которых он ничего не понимает, о судьбах человечества, на которые он плевать хотел, обо всем, что происходит вокруг, только с ним даже разговор о концерте становится прикольным, не тупым, понятным только нам двоим.

Мы ни разу не заговорили о Ницце, о Киркорове, обо всем что было, - и только один раз Филипп вдруг позвонил Прохору и, кажется, просто спросил как дела, - и у Шаляпина лицо сразу как-то затвердело, и голос изменился, стал каким-то лениво-нагловатым.

Я иногда звонил домой, маме, брату. Вике не звонил, но она все время с какой-то отчаянной настойчивостью передавала через маму, что она меня ждет, что не понимает, почему я на неё сержусь, и чтобы я приезжал скорее.

А я не сердился - просто мне вдруг стало всё равно. Словно это была не моя Вика, которую я знаю со школы, а просто какая-то девушка. И я подумал - а я ведь её и не знаю совсем. Она моя девушка пять лет - а я её не знаю. Может, у неё были какие-то свои мечты, мысли, настоящие, не уровня «поступить в институт» и «пойти в кино»? А почему мы об этом не говорили? Ну мы просто куда-то ходили вместе, занимались сексом, встречались с друзьями - и всё. В начале Фабрики я бы спросил: а разве этого не достаточно? А теперь думал: а разве достаточно? И я не понимал, что изменилось и куда всё делось. Мир неожиданно оказался куда сложнее, чем я думал.

Вокруг меня что-то менялось: Леша Хворостян окончательно решил жениться, Саша Гуркова бросила Корзина и ушла обратно к Роме, Кнопка рассталась со своим парнем, с которым до этого часами щебетала по телефону, Дэн написал новую песню, которая не понравилась Дробышу, в Тамбове лил дождь, а в Оренбурге стояла страшная жара, жизнь шла своим чередом - а для меня ничего не менялось, и чужие перемены были чужими, а я просто всё время трепался с Прохором или спал, и мне было нормально.

В начале августа я вдруг заметил, что нас уже никто не трогает - ни бойзбэнд, ни девчонки, никто, - мы как-то сами по себе. И ничего не менялось, менялись только города, и даже песни оставались одинаковыми - это была просто одна и та же фанерная запись.

Мы даже заехали в прохоровский Волгоград, но он никуда не пошел, словно не было у него никакого «домой», и ему никто не позвонил. Мы отпели концерт, и Прохор всё смотрел в зал, ждал кого-то - но никто к нему не подошел, только подскочили после концерта какие-то лохи, утверждавшие, что учились с ним на одной параллели. Я охотно в это верил, но лохи, требующие автограф, были скорее всего не тем, что Прохор ждал от этого города, может, даже сам себе не признаваясь.

Мы побродили вечером по улицам, никаких рассказов и ностальгии по золотому детству я не дождался, и на следующее утро наш автобус уехал, провожаемый визгом и криками маленьких фанаточек.

А потом, в середине августа, когда мы изнемогали от жары в Иркутске, к нам в номер зашла администратор и объявила, что все документы наконец подписали и завтра начинается южная часть нашего турне - мы отправляемся в Сочи.

***

И вот в Сочи было клево. Мы продолжали петь ту же самую бурду, что и всегда, но там по крайней мере было море. Мы пару раз сходили в клуб, напиваться я теперь зарекся, и мы с Прохором чинно сидели друг напротив друга, обсуждая температуру воздуха и планы на ближайшие двадцать четыре часа.

И еще там был Жданов. Веселый фотограф Жданов, который всюду носился за нами всеми и, казалось, выскакивал из-за каждого куста со своим фотоаппаратом и которого Прохор из-за этого называл «привидение с мотором».

Однажды он поймал меня, когда я возвращался из душа, и позвал меня вечером зайти к нему в номер посмотреть фотки. Прохору я ничего не сказал, он Жданова не любит, черт его знает почему, и когда он часов в десять заснул как убитый - я тихо прикрыл дверь в наш номер и пошел к фотографу.

У Жданова в номере был бардак. Посреди этого бардака возвышался открытый ноутбук, за ним сидел Жданов с банкой пива. Он приветственно помахал мне рукой, не отрываясь от экрана.

- Димк, проходи, садись.

Я убрал с кровати мятую футболку, фотоаппарат, две книги и зарядку для телефона - и осторожно присел на освободившееся пространство.

Жданов был навеселе. Он возбужденно рассказывал про то, как он только что пил с еще одним знакомым фотографом («Нет, ну прикинь, брат - этот чувачок каждый год фотографирует «Кинотавр»! Это связи, брат! Фотограф без связей - это ничто, запомни. У фотографа может не быть фотоаппарата, но связи быть должны!»). Он нашел на компе нужные фотки и повернул ко мне ноутбук («Зацени, брат!»)

Фотки и на самом деле были отличные. Я и раньше видел его работы, но в тот вечер впервые подумал, что они и правда очень талантливый фотограф. В кадрах, сделанных им, была жизнь. Они казались одновременно живыми - и все же чуть более стильными, чуть более красивыми, чем жизнь. Постановка кадров у него тоже была своеобразная, он всё время что-то выдумывал, сам говорил нашим, как встать и какое выражение лица сделать - или просто выпрыгивал из-за угла и заставал врасплох.

Вечно мрачный Рома получился на одной с каким-то смешным, потерянным выражением лица. Юля, серенькая малолетка, в которой я не видел ничего интересного, смотрит исподлобья, в глазах у неё отражается солнце и от этого они кажутся ярко-зелеными. Гуркова с таким похожим на неё вызывающе-насмешливым выражением лица. Брутально напыжывшийся Дэн. Сеня, с миной возвышенной тоски и печали. Хохочущий Прохор, у которого от смеха в уголках глаз собираются веселый морщинки. Я сам, с задумчивым, каким-то просто-таки рыцарственным лицом. И много других фоток, очень много, яркие, летние, живые и красивые, как тропические бабочки.

- Я хороший фотограф, - с пьяноватой уверенностью произнес у меня за спиной Жданов.

Я молча кивнул, потом кивнул еще раз и сказал, не поворачиваясь:

- Сань, ты очень хороший фотограф.

- Я знал, знал, что ты поймешь. Кому мне еще их показывать? Ваши фабричные ребята - отличные ребята, но они ни-че-го ни в чем не понимают, за исключением, пожалуй, Дэна, который, правда, считает фотографии гламурной трухой. А ваш Дробыш и журнальные редакторы смотрят на них и видят одно: деньги. На ком из вас можно заработать побольше, чью фотку напечатать большим постером, чтобы безмозглые фанатки повесили её на стену и обливали соплями. Но я не обижаюсь, знаешь. Это жизнь. И я а-ба-жаю свою работу.

Он в грохотом бросил жестянку из-под пива в угол и потянулся на стол за следующей. Открыл её, побулькал у меня за спиной и неожиданно продолжил:

- Слушай, Дим, а как у тебя с Прохором?

- В смысле? - не понял я и повернулся. Жданов сидел, скрестив ноги, крашенные белые волосы ловили отсвет от ноутбука, и он смотрел на меня с насмешкой. - В смысле? - повторил я.

- Ну как... Вы же все время вместе, да? Ну вы дружите, дружите, да? А я кстати знаю, что вы с КиркОй в Ниццу ездили. И я знаю про Прохора с Филей, это все знают. И ты ведь знаешь, да?

- И чего? - резко спросил я.

- А ничего, - передразнил он. - Скажи, а на какой вы сейчас стадии?

Я снова ничего не понимал и молча глядел на пьяного фотографа.

- Ну, в смысле, стадии отношений? Вы с ним спите? Тока не обижайся, брат!

Я вскочил, чуть не перевернув ноутбук, который Жданов с неожиданно трезвым проворством подхватил, и процедил:

- Ты чего себе позволяешь?

- Да не обижайся, я так просто спросил. Ну это было бы логично. Ну нет - и нет. Сядь, без нервов.

Я, не зная даже зачем, покорно сел.

- Вы фотогенично вместе смотритесь. Ты поссорился со своей девушкой - я в курсе, новости летают быстро! Вы никуда друг без друга не ходите, весело резвитесь на пляже, часами чешете языком и не обращаете внимания на прекрасных дев, возлежащих рядом с вами, - он хихикнул. - Но нет так нет, не вопрос. Хотя знаешь, - Жданов отхлебнул из банки и растянулся на кровати, - зря.

- Что зря?

- Не спите. Послушай умного человека, тертого шоубизом, - он ткнул себя банкой в грудь, - если человек нравится - спи с ним!

Я так офигел от этих бредней, что даже передумал уходить, хлопнув дверью.

- Это же так редко бывает - когда кто-то нравится, - вдруг погрустнел Жданов. - Вот ты знаешь... вот ты наверное не знаешь! Я - сексуальный экспериментатор!

Тут я не выдержал и хмыкнул.

- Ничего смешного! Я как только сексом ни занимался, о да! - он мечтательно закатил глаза. - Один, вдвоем, втроем, вчетвером, с бабами, мужиками, с теми и другими вместе, без тех и других, с трансвеститами...

- А с бабами, мужиками и трансвеститами сразу не пробовал? - едко поинтересовался я.

- Нет, - покачал головой фотограф, - но мысль интересная, я запомню. Ну вот: я занимался и легким садо-мазохизмом, и всякими фантазиями, ну чтоб не просто так. В общем, по-всякому. И знаешь, это всё не то. То есть это клево, бывает, так кончаешь, что крышу сносит, но я иногда думаю - если бы на месте всех этих блядей был человек, который мне реально нравится - это было бы ни с чем не сравнить. А у меня такое всего один раз было, прикинь, брат? Мне двадцать шесть - и всего один раз.

- Когда? - Мне было странно, с чего он так со мной разоткровенничался, но я все же решил спросить.

- Два года назад. Это была девушка, только не моя. Она была одного парня из нашей тусы. И она мне долго нравилась, она не такая была, как все, и мы с ней один раз переспали, а потом она сказала, что я, конечно, очень мил, но она Сержа не бросит. А со мной так... попробовать, что ли, хотела - а вдруг? А не вдруг... И в тот раз это было, понимаешь... - я думал, что он сейчас скажет что-то вроде «охуенно», но он зажмурился и выдал: - Ослепительно! И мне с тех пор никто не нравился - так. И, понимаешь, если бы мне вдруг кто-то понравился, меня бы не остановило, что он парень. Меня бы не остановило, даже если бы он был мадагаскарским тигром-трансвеститом. Понимаешь? Так что не дрейфь, Димон! Он тебе нравится, ты ему нравишься - идите и переспите!

- Мы друзья... - начал я, но он не дал мне договорить:

- Да иди ты. Любая крепкая мужская дружба не разлей вода, особенно у молодых мальчиков, особенно если это дружба против всех - есть не что иное, как латентное пидорство! Не парь мне мозги своей дружбой. Дружба сексу не мешает. Я просто завидую, понимаешь? У тебя есть шанс, да? Используй его! Шанс бывает раз в жизни!

Он отшвырнул пустую банку в угол и открыл третью. Я почувствовал себя не в своей тарелке.

- Ладно, Сань, слушай, спасибо за фотки и вообще... но я пойду. Поздно уже.

- Давай, иди, - пожал плечами Жданов и чуть не уронил банку. - Но запомни, Колдун, запомни, - крикнул он мне вслед, - трахаться надо с теми, кого любишь! Это самое клевое! Ты просто еще ничего не понимаешь, а поймешь - поздно будет! Так всегда бывает!

Закрывая дверь в номер фотографа, я почувствовал, что сердце у меня бьется где-то в горле.

Глава 24. Не свернёшь

И приснятся во сне
Огоньки-январи,
Апельсиновый снег
На твои фонари -
Не cвернёшь, sorry,
Стёрли.

И себя не найдёшь
В нелюбимых домах,
И нарвёшься на страх
Как на мину впотьмах -
Не вернёшь, sorry,
Стёрли.

Тату «Вся моя любовь»

Прохор спал, уткнувшись лицом в подушку. И как только не задохнется?

Лицо Жданова все еще стояло у меня перед глазами. Я подошел к прохоровской кровати и остановился. Протянул руку. Провел по его встрепанному затылку. И меня словно ударило: а вдруг это правда? Ну вдруг по-настоящему?

Я вспомнил то дикое, бессмысленное чувство, когда я его целовал - и похолодел.

А вдруг правда?

Я присел рядом и быстро, пока не передумал, прижался губами к его затылку. Потом еще раз. Поцеловал в шею, потерся губами о плечо. И усилием воли заставил себя отстраниться и все-таки подумать головой.

Может, это правда, - то, что Жданов говорил, и это шанс, какого не будет больше - когда не трахнуть кого-то хочешь, а просто быть рядом, делить на двоих, каждой клеткой тела и мозга чувствовать рядом чужое присутствие - да нет, не то, не чужое, а наоборот - не-чужое. И от мысли о том, что правда можно попробовать, и никто не запретит, и он сам тоже хочет, сколько раз он меня из передряг вытаскивал, и Киркоров еще, гадина, в тот жуткий день, когда Прохор пропал, сказал мне, что тот меня хочет. И мне - да поймите же вы! - не секса даже хотелось, а хотелось почувствовать, что бывает так, как не бывало никогда, что можно другого чувствовать так же, как себя. И не должно было это быть ни больно, ни страшно.

Я вспомнил, как мы мутузили друг друга подушками, катаясь по кровати в Звездном Доме, и у Прохора иногда оставались на запястьях синяки от моих игрищ, но он все равно смеялся и провоцировал. Вспомнил, как я приперся к нему в душ, и прижимал его к стене, а по его лицу текли крупные капли воды. Вспомнил, как мы пробовали читать друг у друга мысли. Вспомнил, как ревновал его к Сабрине, когда он сидел с ней и не обращал на меня внимания. Как ехал к нему по ночному Минску. Как он прижимал меня к себе, тогда, вернувшись от Киркорова в первый раз, когда я ревел как трехлетний пацан. И от всего этого у меня уже чуть ли голова не кружилась, так это всё было просто и сложно одновременно. И я чувствовал почти с ужасом, как во мне растет, набухает, прорывается какое-то дикое, безумное возбуждение, желание сделать что-то, ну хоть что-то, прямо сейчас, ничего не откладывая и ни о чем не задумываясь, возбуждение, от которого перехватило горло и стало трудно дышать, всё внутри словно перегрелось, и даже воздух, врывавшийся в легкие, казался сухим и горячим. В этом было что-то такое жуткое, и в то же время - такое томительно-радостное, что меня затрясло.

Прохор пошевелился во сне. Я, решаясь, - даже не решаясь, а просто уже не думая ни о чем, - положил руку ему на плечо, провел по спине, по затылку, по волосам, опять вдоль позвоночника, и от тепла его кожи под майкой у меня в глазах плыло. И я пропустил тот момент, когда он начал зажиматься, напрягаться, вздрагивать под моей рукой.

Он резко вздрогнул, не просыпаясь, и сбросил мою руку. Я положил её обратно, сжал его плечо... и тут он сквозь сон пробормотал: «Филипп, отъебись, не надо. Я хочу спать».

На меня словно ведро холодной воды вылили. Я отпрянул и, сгорбившись, положил голову на руки. «Козлина ёбаный. Ты охуел вообще? Приступ спермотоксикоза? Да ты... Блин, он же с ним... А ты лезешь, как последняя ссссука...». Мне так хотелось дать самому себе пощечину, что я еле сдерживался. Сидел, покачиваясь взад-вперед, вцепившись руками в волосы. «Сука... Его же все... И ты полез... «Мы друзья, мы друзья...» Наслушался какую-то пьяную мразь, которая трахает всё, что движется... Сууука...».

Не помню уж, сколько я так просидел, пришибленный чувством неясной вины и внезапным осознанием чудовищности происходящего.

Потом я, подуспокоившись, потер лицо руками, встал и перешел к себе на кровать.

«Пидором стать захотелось? Больше ничего не хочешь, Колдун? Хочется, да, блядь этакая? Но чувствуешь, что откажут, да? Да когда ж ты так скурвиться успел?»

Я бессильно застонал, сжимая кулаки.

Ну ладно, может, он бы не оттолкнул. Ну может. Ну вы бы переспали. Дальше что? Всю жизнь быть пидором? Чтоб все пальцем показывали? А если мама узнает? И что ты, в конце концов, идиот, будешь делать, когда его в следующий раз к себе Филипп вызовет? На дуэль артиста вызовешь? Блин. Надо же было так влипнуть... И вообще, стоит это вот - горячее, безумное и не поддающееся объяснениям - того, чтобы портить себе жизнь? Не стоит. Наверное, не стоит.

Такой ценой - нет.

И хотя что-то такое в глубине души продолжало ныть, просить, жалобно и печально, как переливчатая скрипичная мелодия, - я не поддался. Возбуждение потихоньку схлынуло, и мне было стыдно своей отвратительной выходки. Мне не было противно - мне было стыдно и безнадежно.

Всё, Прохор. Этого не будет. Спи спокойно.

Нет, ну надо же было такого себя напридумывать...

А если бы он проснулся? Что бы я стал объяснять? «Извини, Прохор, я вдруг тебя так захотел, так захотел, и мне кажется у нас родство душ, и жить мы будем долго, счастливо и вместе, а вообще мне глаза на истину открыл один пьяный фотограф...» Звучит как бред сумасшедшего. Он бы просто в морду мне дал - и был бы совершенно прав.

Нет. Нет. Не будет. Не нужно.

Я рывком встал с кровати и вышел на балкон. Луны не было, и море, смутно и недовольно, как бывает перед штормом, гудевшее внизу, казалось черным. Порывами налетал ветер, прохладный, южный, пахнущий кипарисами и солью.

Не нужно.

Прости, Прохор. Не знаю за что - но прости просто так.

Я закрыл глаза, подставляя лицо идущему с моря ветру. И мне вдруг представилось, как бы всё было, если б было. И эти картинки, я их не придумывал, они просто всплыли откуда-то из подсознания, что ли, мелькнули и исчезли. Прохор, хохочущий в моих руках, тянущий меня к себе, прижимающийся губами, не боящийся ничего больше, свободный от Киркорова, от всех контрактов и обязательств - счастливый. Я ведь его ни разу не видел счастливым. Прохор в спортивной куртке, с сумкой через плечо, хмуро идущий по какому-то осеннем, рассветному, продуваемому всеми ветрами проспекту, и мне смутно вспомнилось что-то похожее, что-то такое же, виденное когда-то давно... Прохор, сидящий на кухне у меня в Минске, мешающий в кружке чай, челка у него отросла и падает на глаза, и он вскидывает голову и улыбается, и предлагает мне тоже чаю, хотя с чего бы он в моем доме его мне предлагал? Прохор, лежащий рядом со мной, параллельно мне, в моей плоскости, в моем мире, в моей системе координат, которая родилась лишь на эту короткую секунду, - лежащий рядом со мной в постели, горячий, высоченный, - лежит, чуть приоткрыв рот, тяжело дыша, уставившись невидящими глазами куда-то за окно, в ночь, и гладит меня по голове, сильными, длинными пальцами, зарываясь в волосы, нажимая, перебирая, а я просто лежу у него на плече и туплю, мне просто здорово - и всё. Прохор, лежащий на мне, прижимается лбом к моему лбу, смотрит в глаза, и трогает меня как-то так по-непривычному, что все мысли начинают плавиться и тонуть в каком-то жарком тумане, и в его глазах горит что-то такое открыто-самозабвенное, искреннее, что у меня - и в мыслях, и в реальности - пережимает сердце. И еще какие-то обрывки картинок, как перетасованная колода, это, наверное, из-за ждановских фотографий, - успел подумать я, - я теперь даже то, чего никогда не будет, вижу как фотки... Мы едем куда-то в метро - и почему в метро, мы же звезды! - сидим на каких-то кухнях, что-то пьем, о чем-то говорим, говорим, опять, и постель - снова, много раз, и не надоедает... Мы сидим на скамейке в пустом дворе, и осень, опять почему-то осень, и опять я вижу тот холодный утренний проспект, пустой, и вспоминаю - да мне же снилось почти то же самое, на Фабрике еще, и картинка накладывается, и я вижу и себя, и его, в одинаковых спортивных костюмах, с одинаковыми сумками, мы идем, только в разные стороны, навстречу, и я вдруг натыкаюсь на него плечом, он оглядывается, застывает на пару секунд - и идет дальше, поправив сумку на плече.

И я иду.

И за всем этим, за всеми этими яркими, непонятно откуда берущимися вспышками, росло, ширилось какое-то невыносимо тоскливое чувство - как будто что-то тает внутри, плавится и рвется, как будто тот, кого я там, в этих диких, бесконтрольных мыслях держу в руках, в реальности утекает сквозь пальцы. И в тот момент, когда мы расходимся, эта тоска, нараставшая, как какой-то звук, как подземный гул - лопается натянутой струной, и в этот момент - для меня - всё кончается.

Прохор.

Нет.

Я открыл глаза, помотал головой и почувствовал вдруг, как сильно я вцепился в балконные перила - так, что пальцы немели. Я был какой-то совершенно одуревший, осоловевший. Да уж, есть от чего одуреть - Прохор Шаляпин - объект эротических фантазий. И хотя в этих фантазиях ничего прямо такого не было, порнухи никакой, но у меня стояло так, что джинсы казались какой-то шипастой броней, от которой никакого толку. И я уже просто не мог - человек я или не человек? - и рванул молнию так, что она у меня чуть в руках не осталась, и мне хватило нескольких движений, чтобы... чтобы...

Я сполз на корточки, согнувшись в три погибели, уперся лбом в колени и попытался отдышаться. Накрыло меня так, как в жизни, кажется, не накрывало - словно мозги просто оплавились и выключились. Может, Жданов это и имел в виду?

Да пошел он к черту.

Я представил, как звоню маме, чтобы рассказать ей, что нашел себе парня. Как меня вызывает к себе Дробыш и просто влепляет мне пощечину, сует в руки контракт и выпихивает за дверь. Как бывшие фанаточки смотрят на меня широко раскрытыми от ужаса глазами - рассказали добрые родители, что нельзя в этого мальчика влюбляться, он нехороший. Порченый... Как я возвращаюсь в родной институт, и, словно побитая собака, иду в деканат, а декан смотрит с гаденькой усмешкой и говорит: «Ну что, вернулся, победитель?». Как я, закончив институт, иду работать на какой-нибудь хороший минский завод. Или на фирму. И готов поспорить - к этому времени не будет уже со мной никакого Шаляпина - зачем я ему, легендарному нашему, буду нужен? Его Киркоров бы вытянул, а меня? Дробыш-то, если бы узнал, сразу нас выгнал, он гомиков терпеть не может...

Все эти слова – «пидор», «гомик» - были какими-то настолько грубыми, неуклюжими, я не хотел их на себя примерять - хотя бы потому, что то чувство, которое меня шибануло тогда, в Ницце, и сегодня - оно под них совсем не подходило. Это было просто что-то сильное, сияющее, не имеющее названия...

Но я не для того пришел на Фабрику, чтобы окончить свои дни экспертом на заводе бытовой химии. И если за что-то и надо бороться - так это за место под солнцем.

А не за то, что и названия-то не имеет.

***

Я вернулся в номер спокойный. Относительно.

Я расставил приоритеты. Извини, Прохор. Наверное, ничего хорошего бы и не было, это я всё сам себе напридумывал.

Не нужны мне такие пошлые проблемы.

Прохор спал. Я посмотрел на него, в груди что-то тихонько екнуло, когда я вспомнил, каким он был в моем выдуманном калейдоскопе - но я быстро взял себя в руки. Разделся, демонстративно прошелся голый через всю комнату - хотя Прохор во сне моей демонстрации явно не оценил - и, сходив в душ, улегся спать.

В голове было пусто, и отчего-то казалось, что я перед кем-то виноват.

***

- Дим, да ты чего? Ну невозможно же так!

- Чего?

- Того. Ты чего шарахаешься?

- Я не шарахаюсь.

- Именно это ты и делаешь.

- Неа.

На том разговор и кончился. Прохор еще поглядел на меня и один пошел купаться с видом «Подумаешь, не очень-то и хотелось».

Хотя он был и прав. Я шарахался от него как мог, три дня уже, мне казалось, что если я его трону, или он меня тронет - я поведу себя как-нибудь неадекватно и он всё поймет. Хотя что «всё» - я сам не знал.

Все эти три дня я уговаривал себя, что надо что-нибудь такое карьерное сделать, песню что ли написать, гениальную какую-нибудь, или не знаю еще что, только бы не думать всё время о том, что могло бы быть, но чего никогда не будет. И доуговаривался до того, что мне еще хуже, еще сильнее захотелось все время проводить с ним, напоследок, но я с мазохистским удовольствием находил предлоги, чтобы от него скрыться, и бродил по Симферополю, куда мы приехали после Сочи, сказав Прохору, что мне надо побыть одному. Прохор ничего не понимал и видимо обижался - но я стоял на своем и бегал от него, как заяц от своры гончих.

И наконец перед отъездом из Симферополя в Феодосию он припер меня к стенке.

- Колдун, я последний раз спрашиваю - пойдешь со мной на море?

- Нет, извини, я почитать хотел, - и для убедительности я достал из тумбочки «Белую гвардию» и уткнулся в неё.

И тут Прохор не выдержал. Подскочил ко мне, вырвал книжку из рук и просто навалился на меня, прижав к кровати.

- А ну рассказывай, - сказал он спокойно и с какой-то еле уловимой насмешкой.

- Что рассказывать?

- Что с тобой такое происходит. Ты влюбился, что ли? Или заболел?

- Нет.

- А что тогда?

И тут мне ужасно захотелось всё ему рассказать, всё, чтобы он тоже или посмеялся со мной, или... что «или» - я боялся думать. И я уже открыл рот, и по глазам его я видел, что он ждет, хочет услышать хоть что-нибудь... но представил себе, как он презрительно покривится и скажет: «Еще один, бля, пидор на мою голову» - и слова как-то сразу откатились обратно.

- Ничего, - сказал я, высвободился и, не оглядываясь, ушел на море один. На самый дальний пляж - так, чтобы не встретить никого из наших. Я давно уже не общался с ними больше, чем на уровне «Привет-привет».

Я плыл и думал о том, что жизнь пошла какая-то хреновая, только непонятно с какого момента, и еще - что если я еще раз выйду и спою под фанеру дробышевский хит «Это несерьезно, несерьезно, да, так несерьезно» - я просто взбешусь.

А остальные ничего вроде, держатся. Поют и не давятся.

По дороге в отель я встретил Жданова. Точнее, слово «встретил» вряд ли подходит, если человек вырос перед вами как из-под земли, щелкнул фотоаппаратом прямо перед носом и только потом сказал «Привет».

- Ну как? - тут же спросил он. Мы с ним наедине не разговаривали с того самого вечера. - Переспали?

- Сань, отлезь. Дай пройти.

- Да не бойся, я в газету не продам, я из гуманных соображений спрашиваю. Так как?

- Никак.

- Он тебя отшил?

- Нет. Просто я... не захотел. Зачем мне это надо? Жизнь себе портить.

- Дим, - неожиданно серьезно произнес Жданов, - ты дурак. Извини, конечно. Это твоя жизнь, я не могу тебя заставить что-то сделать, но ты козел последний.

И он, как будто даже обидевшись, пошел своей дорогой.

Хотя ему-то на что обижаться?

***

Прохора в номере не было. Опять гулял с какой-то девчонкой.

Ялта была последним пунктом нашего турне. Дальше - Москва и каждый крутись, как хочешь. Я последнее время на всех раздражался, бесился по любому поводу, и мне самому от себя было противно. Попробовал тоже, следуя примеру Шаляпина, погулять с Согдианой, но мне с ней было убийственно скучно - уж лучше лежать одному в номере и злиться.

В какой-то момент всё пошло не так. Сначала я от него бегал. Потом он перестал со мной разговаривать - не демонстративно, а как-то просто так, и я с ним тоже не заговаривал. И всё как-то начало медленно раскалываться, пошло трещинами, и вроде как и не о чем больше стало говорить.

Зато я за это время написал песню. Первый раз в жизни написал песню.

Дробыш проглядел текст, повертел листок в руках, хмыкнул и сунул мне его обратно со словами:

- Дима, откуда у тебя такие пораженческие настроения? Детям нельзя петь такие песни, от твоего, прости конечно, бреда они будут плохо спать. Я под это позорище музыку писать не буду, я с тоски помру, пока её напишу. Иди вон возьми у Дэна урок написания песен. А это не наш формат. Это можно петь только в переходе метро под расстроенную гитару. Всё, иди.

Я не то чтобы обиделся - просто у меня пропало последнее желание хоть что-то делать.

И когда пора было ехать в Москву - я обрадовался. Хоть там можно будет не видеть Шаляпина совсем и попытаться сделать хоть что-нибудь для себя.

Я всё ещё верил, что много чего могу сделать, а его присутствие давило на меня, я его все время чувствовал. И еще я чувствовал, что сделал что-то совсем не так, как должен был. Но я научился как можно меньше об этом думать.

Песня:

Если снова - не случится,
Если снова - не срастется, -
Надо просто покориться,
И тогда всё обойдется.

Чтоб обидой всё не мерить,
Не прощать и не прощаться,
Надо просто - не поверить,
Надо просто - не поддаться.

Может, мне всё это снится,
Или все другие спят -
Я хочу остановиться или сделать шаг назад.

Но
Может что-то получиться,
Только пусть мне повезет -
Я хочу остановиться или сделать шаг вперед.

Глава 25. Закричит, сломается

За ночными окнами закричит, сломается -
Это не считается, это не считается...

Тату «Покажи мне любовь»

Казалось, что лето закончилось, хотя было только пятнадцатое августа.

В Москве шел дождь, не дождь даже, а просто в воздухе стояла мелкая мокрая взвесь, удушливо пахло бензином, пылью и туманом. Мне было как-то плохо, а я даже понять не мог, что случилось. Может, вы сами не были в двадцать один год такими идиотами - я не знаю.

Дробыш разговаривал с нами по очереди, выдавал руководящие указания.

- Дима, - терпеливо спросил Виктор Яковлевич, - что ты все время ходишь с такой рожей, как будто тебя лишили наследства?

Я протупил от такого сравнения и промолчал.

- Ты понимаешь, что никто не захочет тебя слушать, если не будешь всю душу вкладывать в музыку? Вот посмотри на ребят из «Челси», по ним видно, какое они удовольствие получают от искусства.

Меня так и подмывало огрызнуться, что вкладывать душу в осточертевшую мне фанеру шедевра «Несерьезно» я не могу, мою песню петь мне не дали, а если «Челси» с идиотскими счастливыми улыбками по пятьсот пятому разу тянут своё \"Саааамая-мая-мая, сааааамая любимая\" - флаг им в руки.

Я промолчал еще раз.

- С этого дня вы в Москве, всё по-другому. Конечно, если у вас будут какие-то креативные идеи, вы можете ко мне обращаться, но только, пожалуйста, чтобы эти идеи были не вроде той, которую ты мне подсунул, когда я к вам в Ялту приезжал. Самое большое внимание я буду уделять финалистам, и если вы действительно хотите стать звездами - у вас для этого все условия. У Зары чудесный голос, классический, её можно хоть на концерты в Кремлевский дворец выпускать. В основном я её буду посылать на всякие официальные мероприятия, это для неё самое то. «Челси» уже через неделю начнут записывать альбом, от них тащатся девочки, потому что они, Колдун, очень искренние, в отличие от тебя. Прохора хочет у меня купить другой продюсер...

Меня словно когтями царапнуло по позвоночнику. Я вскинул голову.

- ...Но я пока не хочу его продавать, из него можно сделать перспективного артиста, так ему и передай. Пусть работает.

Он дальше говорил про свои планы насчет группы «Ультрафиолет», Согдианы, еще кого-то, но меня уже переклинило. В голове только щелкало, как метроном: «купить-продать, купить-продать, купить-продать...»

Купите Прохора. Продайте Прохора. Кто больше?

- ...Иди, Колдун. И я тебе советую очень хорошо подумать над своим поведением.

Да, папочка. Купить-продать, купить-продать...

***

Жить мне было негде, и я уже всерьез задумал снять квартиру на все деньги, какие у меня были, а пока переночевать пару раз в гостинице - и тут меня вдруг пригласил к себе пожить Леша Хворостян.

- Мужик, спокойно, - сказал он мне по телефону. - У меня невеста к родителям до конца лета уехала, её еще две недели не будет, а одному мне скучно, я компанию люблю, так что можешь жить, пока что-то не найдешь. Все равно это её квартира, так что меня ты этим не затруднишь, а еду будем вскладчину покупать. Идет?

Идет.

***

Леша своим положением был доволен - это я понял в первый же день нашей совместной жизни.

- А чего? Нормально. Фигня это все конечно, «Фабрика» эта вся, но я до неё был и вообще никем. А так мне Дробыш говорит - голос у меня патриотичный, так что своё «Я служу России» я готов еще хоть десять лет петь, только бы деньги платили. И вообще Дробыш сказал, что я, может, потом Расторгуева заменю. У него - прикинь, да? - это вообще пунктик, кто кого заменит. Это я один раз подслушал. Он Аксюте говорил, что я буду Расторгуевым, Зара - Софией Ротару, «Челси» - группой «Ласковый май», Прохор - помесью Киркорова с Кобзоном, а про тебя сказали «он вообще непонятно что, но может это и к лучшему».

И он засмеялся. Мне было не смешно. Чуть ли не все разговоры каким-то таинственным образом поворачивались к Шаляпину, из-за этого я начинал опять дергаться и мучиться от какого-то смутного, неясного переживания, от желания непонятно чего и бесформенного чувства вины.

Мы как-то прожили с Лешей две недели, я их плоховато помню. Искал квартиру, ходил вместе с Хворостяном пить к его разнообразным приятелям, один раз весь день протаскался по магазинам, выбирая себе майку, спал по полдня и ловил себя на мыслях о Прохоре. Я ничего не мог с ними сделать, а потом уже и не хотел, и иногда они становились ярче, чем реальность. Я слишком привык, что он всегда рядом был, много месяцев подряд, даже если мы были в ссоре.

Сначала я думал о том, как бы все было, если бы в Ниццу мы поехали одни, без Филиппа. Как бы мы клёво провели время. Потом - о том, что бы было, если бы он не оттолкнул меня, когда я его поцеловал, а еще - что было бы, если бы я тогда, после разговора со Ждановым, разбудил его, а не струсил. Разбудил бы и во всем признался.

Я был готов признаться. Готов был признаться хотя бы себе, что да, да, наплевать как это выглядит, но что-то тут не так, и, кажется, я давно и безнадежно упустил момент, когда все остальные жители планеты Земля по сравнению с Прохором отступили на второй план.

Что я, кажется...

Я...

«...Напридумывал себе какой-то фигни», - мрачно подсказывал здравый смысл, но мозги в это время думали совсем другое.

Может, если бы в это время сам Прохор был тут, рядом, как на Фабрике или в турне, все эти мысли разбивались бы о его присутствие, не имели бы такого значения - но его не было, и это придавало моим мечтам другую силу, другое звучание, другой размах.

И при всем при этом я не мог сделать самого простого - взять в руки этот гребаный мобильник и набрать нужную комбинацию кнопок.

***

Через две недели Дробыш меня вызвал к себе. Я приехал и, зайдя в его кабинет, сразу понял, что ничего веселого он мне не скажет.

- Колдун, - рявкнул Дробыш. - Мне надоело, что ты, мать твою, ничего не делаешь!

- Я не делаю? Так меня же не вызывали, ничего мне не говорили делать.

Дробыш побагровел.

- Ты, кажется, не понимаешь, куда попал, - тихо и угрожающе процедил он. - Кто и что должен тебе говорить? Ты, бля, не в детском саду. «Челси» мне все уши прожужжали - Виктор Яковлич то, Виктор Яковлич сё, а давайте мы автограф-сессию устроим, а вот тут Сеня песню написал, а Дэн написал две, и мы посоветовались со стилистом, он сказал, что Роме надо имидж сменить, вот вы как думаете? Зару я два раза уже посылал на концерты - на высшем уровне! - и все от неё в восторге! Даже девчонки из «Ультрафиолета» сказали, что у папы одной из них есть друг-владелец клуба, и они хотят там выступить! Даже Прохор твой песни стал писать, бред правда какой-то про несчастную любовь и про то, что никто ему не нужен, но и то хоть что-то! И в клубах выступает, вон они с Филиппом недавно вместе пели, и он тут пробился в передачу какую-то, хреновую правда, какой-то парад анекдотов на ДТВ, но бля, Колдун, ты-то вообще ничего не делаешь!

Я хотел как-нибудь возразить, но возразить было нечего. Он был прав - просто оказалось, что я, в отличие от остальных, слабо представляю себе, что такое шоу-бизнес.

- Ну вот что. Я все уже насчет тебя понял. Ты бездельник. В тебя зря были вложены деньги. Но мне, как ты понимаешь, надо их окупить. Поэтому с этого дня ты поешь в группе.

Я был так поражен, что даже забыл про Прохора и парад анекдотов.

- В какой?

- В группе «КГБ».

У меня просто отвисла челюсть. Группа «КГБ», созданная Дробышем на основе третьей «Фабрики Звезд», пользовалась дурной славой и имела репутацию группы бездарной, неудачной и невезучей. Там пели три парня, правда, что ж они такого спели кроме хита трехлетней давности «Всё это непросто, вот блин ё-моё», я не знал. Но новость меня просто убила.

- Виктор Яковлич...

- Ну начинается! Раньше надо было думать!

- Но у них же уже в группе полный состав, я-то что там буду делать?

- Голубева и Киреева я оттуда выгоняю. Даром хлеб едят. Я разорвал контракт и пусть катятся, откуда приехали. Барсуков останется, и плюс еще ты и Саша Гуркова.

Час от часу не легче.

- А Гуркова согласна?

- Счастлива. Она всегда мечтала петь в группе и, кажется, к тебе неровно дышит. Вот документы. Подписывай. Завтра у вас первая встреча нового состава.

- Но...

- Без «но». Либо ты их подписываешь, либо убирайся в свою вонючую Белоруссию без выходного пособия.

И что мне оставалось делать? Я подписал.

***

В тот же день, чтобы отпраздновать свою загубленную в Самой Невезучей Группе Всех Времен и Народов молодую жизнь, я решил напиться.

А еще я решил позвонить Прохору. Подыхать - так с музыкой.

Пока я выбирал из телефонной книги строку «Прохор» и слушал гудки, сердце подпрыгивало где-то в горле, как детский мячик на резинке. Кажется, в глубине души я тогда даже хотел, чтобы он звонка не услышал.

Но он услышал.

- Привет, Дим.

Я сухо сглотнул и ответил:

- Привет.

Молчание.

- Как дела?

- Так себе. А можно... ну, можно с тобой встретиться где-нибудь?

- Давай, - в голосе у него что-то было, то ли какая-то смазанная решимость, то ли радость, которой изо всех сил наступали на горло.

- Где?

- Ну сейчас я занят, давай в восемь около Консерватории, я там недалеко буду. Около памятника Чайковскому. Там рядом прикольный бар.

- Ага, ладно. Давай. Ну... пока.

- Ага, пока.

И даже маячившая на горизонте группа «КГБ» как-то померкла. Мы увидимся, поговорим, я ему всё скажу. Не знаю что конкретно, но скажу. Разберемся.

А КГБ... ну и что, собственно? Может, мы поднажмем и станем второй «Аббой».

Или вторыми Битлами. Например.

***

У памятника я оказался без десяти восемь. Я так тщательно рассчитывал, на сколько мне опоздать, чтобы это было достаточно пренебрежительно, что приехал раньше.

Прохор уже был на месте.

Одет он был как черт знает что, по правде говоря: розовая рубашка, белые брюки, черный платок на шее и поверх всего этого - красный бархатный пиджак.

Мимо не пройдешь, это уж точно.

Подходя к нему, я поймал себя на том, что приглядываюсь, не подводит ли он глаза.

Он не подводил.

Прохор стоял, похлопывая носком кожаного сапога в такт какой-то мелодии. Увидев меня, он вытянул из ушей наушники, убрал плеер в карман и сказал:

- Привет.

- Привет.

Мы постояли молча под памятником человеку, которого хватил бы удар, услышь он музыку, под которую мы поем. Мы, созданные для того, чтобы обеспечить музыкальное будущее родины.

Я думал про Чайковского, про Дробыша, про всю эту фигню - только чтобы не смотреть ему в глаза. И все равно смотрел.

За те две недели, что мы не виделись он, конечно, не изменился. Только выражение лица стало каким-то слишком вежливо-деловым, и чуть жестче стала линия губ.

- Что-то случилось? - спросил он подчеркнуто-равнодушно.

- Дробыш меня засунул в КГБ.

- В группу в смысле? Каким же образом?

Я рассказал.

Прохор помолчал, потом сказал:

- Дааа, фигово, - впрочем, без особого энтузиазма.

- Ну и я подумал... Может, ты захочешь... ну... выпить со мной за мою загубленную жизнь.

Прохор вдруг плюхнулся на скамейку около памятника, откинулся назад и с вызовом посмотрел на меня снизу вверх.

- Слушай, Колдун... мне надоело, знаешь, что меня используют исключительно как жилетку для рыданий. Да, я тебе сочувствую, но знаешь, если это всё, зачем ты мне позвонил, я не знаю что тебе сказать. Вот ты никогда не задумывался, почему мы с тобой дружили? Сначала я тебе был нужен, потому что ты был на Фабрике один и тебе было скучно. Потом ты удовлетворял свои амбиции за счет того, что мы с тобой были против бойзбэнда. Потом, когда ты больше обо мне узнал, тебе стало интересно, потому что ты жил там в своей Белоруссии, святая невинность, и вообще не знал, что на свете делается. Потом ты самоутвердился и почувствовал себя настоящим мужиком из-за того, что защищал, как тебе казалось, бедного-несчастного Прохора Шаляпина от злобного Киркорова. Думаешь, я не понимал, что тебе просто прикольно, что я не похож на остальных твоих приятелей? Всё я понимал. Потом тебе сперма в голову ударила, и ты решил меня, - он усмехнулся, - соблазнить. Не отпирайся, думаешь, я забыл, как ты ко мне целоваться полез и как ты на меня смотрел?

Я и не отпирался.

- Ну правильно, ты думал - раз другим можно, почему мне нельзя? Потом ты то ли решил, что я для тебя недостаточно хорош, то ли у тебя вдруг резко проснулась совесть, как оно у тебя обычно и бывает - и ты перестал со мной разговаривать, без объяснения причин. Потом ты звонишь мне, просишь о встрече, я прихожу, и ты опять начинаешь рассказывать о своей несчастной жизни. Вот, собственно, вся история наших отношений.

Мне казалось, что в этой истории было куда больше всего, но я был так поражен тем, как это всё выглядело с его стороны, что молчал.

Он скривил губы в тяжелой, неприятной усмешке, какой я у него никогда раньше не видел, и бросил:

- Всё так и есть. Как я и думал. Извини, Колдун, найди себе другую жилетку.

- Прохор... Да не так всё было...

- Не так?

Это всё, - понял я с внезапной ясностью. Если я его сейчас не удержу - он уйдет насовсем. Мне нужно его удержать, нужно, обязательно, любым способом, иначе не знаю, блин, я же не смогу больше, я уже понял, я не смогу, ну как же...

- Прохор, слушай... - я сел рядом. Горло свело нервным спазмом и я еле говорил. - Знаешь...

- Нет.

В глазах у него горела настоящая ярость, чистая, раскаленная, и не было там больше ни прежней насмешки, ни высокомерия, ни наигранной умудренности жизнью - ничего, что составляло Прохора Шаляпина, родившегося в Москве на сценах клубов. Обычный парень, высокий, с красивыми руками, встрепанной светлой челкой и яростью в глазах. Андрей, - вспомнил я. Андрей Захаренков.

Это имя шло ему - такому - больше.

- Андрей, - сказал я хрипло, почти без голоса. - Я тебя...

- Не надо! - крикнул он чуть ли не с отчаянием. Ярость ушла, на лице у него было только растерянность.

И страх.

- Остальное мне неважно, правда, я всё время про тебя думаю, - говорил я, сбиваясь, запинаясь и не думая о том, что говорил. Просто говорил, что хотелось сказать, наконец-то уже. - Только про тебя. Я не могу уже. Может быть, все еще могло бы...

Он вскочил, собираясь то ли меня ударить, то ли сбежать, потом устало опустился обратно на скамейку, словно ему отказывали ноги, покачал головой, не сводя с меня глаз, и совершенно серьезно сказал:

- Нет, Дим. Ничего ты не понимаешь. Тебе в очередной раз ударила в голову гениальная идея, а я не хочу за это опять расплачиваться. Может, и могло бы что-то когда-то быть, но... уже не может. Это твоя основная проблема, Дим. Ты всегда всё понимаешь неправильно и всегда упускаешь нужный момент. Столько раз можно было... всё переиграть и друг другу помочь. Но сейчас уже всё. Сейчас я уже тебе не верю. Извини, ладно?

Он посмотрел на меня в упор, и как раз в этот момент я с угрожающей, ужасающей, какой-то окончательной ясностью понял, что я его люблю. Всё. Так просто. И всё. И надо было понять это раньше.

А он-то как раз меня всегда понимал. Кстати. Даже если никогда ничего не говорил. Он делал. Он всё время что-то делал - в отличие от меня.

- Извини, Дим, - повторил он. - У тебя это быстро пройдет. И всё у тебя будет нормально. И с КГБ ты выкрутишься. А я буду у себя выкручиваться. А ты найдешь себе хорошую девушку. А я... ну, мне сейчас не до того. Хочу стать суперзвездой, - он вымученно улыбнулся и встал. - Пока. Увидимся.

Он ушел не оглядываясь, засунув руки в карманы своего пижонского бархатного пиджака, а я так и не сказал ни слова. В голове билось: «Я докажу. Докажу, что я не врал. Ты еще увидишь. Ты еще пожалеешь. Пожалеешь, что ушел. Я не каждый день кому-то такое говорю. Никогда еще не говорил. Я докажу. Пожалеешь, Андрей...»

Глава 26. Сто случайных ключей…

...Сто случайных ключей, а в итоге - нули.
Эта тема проста - ты же знаешь, как быть -
Надо просто до ста досчитать и забыть.

Тату «Досчитай до ста»

На скамейке я провел еще часа два. Просто не мог заставить себя пошевелиться - сидел, как жертва автокатастрофы сидит на обочине какого-нибудь Богом забытого шоссе и смотрит на остатки расплющенных машин.

Главным чувством, мучившим меня, было недоумение - я не мог поверить, что Андрей, с которым мы провели всю весну и всё лето и без которого я уже вообще как-то ничего не мог представить, просто исчезнет. В эти две недели, проведенные в Москве, слова были еще не сказаны и можно было надеяться, что всё образуется. Теперь надежда таяла на глазах.

И еще была обжигающая обида. Непонятно откуда берущаяся, хотя вроде бы он во всем был прав. Задетое мужское самолюбие, обида самца, которому отказали.

Со всем этим я не мог справиться - сидел и тупо смотрел на свои руки, а внутри всё кипело и дергалось.

На какой-то холодный, обжигающий миг мне захотелось пойти и что-нибудь с собой сделать: вены порезать, что ли, ну не насмерть, а просто чтоб он пришел ко мне в больницу, пожалел и во всем раскаялся. Но я тут же сам испугался, какого черта такое лезет мне в голову - это были совершенно неправильные мысли, неверные, не в том направлении надо было думать. Может, узнать телефон Жданова и позвонить ему? Хотя какого черта... Он скажет: «Ну и сам виноват. Я тебя предупреждал. Чего теперь? Раньше надо было думать». Сидеть у Андрея под подъездом я бы мог, мне в тот момент такое было не слабо, но умом я понимал, что ничего это не даст. Дело было не в том, что он плохо ко мне относится, и не в обиде, это была не та ссора, когда все позлятся, поорут друг на друга и все забудут - это была трещина, страшная, черная, расползающаяся во все стороны.

Фонари казались сначала бледными отсветами на синем небе, но небо быстро темнело - и они становились ярче, разгорались, и по асфальту раскинулись их тени. Люди шли мимо меня толпами, какие-то хохочущие парочки садились на соседние скамейки, целовались, мне вдруг тоже захотелось целоваться, страшно просто, по-настоящему захотелось, до зуда в пальцах.

А потом вдруг я понял, что надо делать.

Я встал со скамейки и быстро пошел к метро.

***

Адрес я знал. Он мне сказал его еще давно, на юге: «Ну, Колдун, будешь в Москве проездом – заходи, - и рассмеялся. - Ну ты же будешь иногда в Москву заскакивать? Между гастролями, так, на пару деньков. Хоть посетишь нас тут, в глуши забытого селенья». На что я тоже смеялся и вспоминал про «Будете у нас на Колыме... Нет-нет, лучше вы к нам».

И сейчас, в темноте выйдя из метро «Автозаводская», я даже не думал, что его может не оказаться дома. Не окажется - подожду. И что он окажется не один - я тоже не думал, вообще мне в голову такое не приходило.

Когда я подошел к подъезду - тут же возник вопрос домофона. Если бы я позвонил - он бы мог просто мне не открыть. Так что я дождался, пока из дома вышел какой-то мужик с собакой, и проскользнул в подъезд.

Седьмой этаж. Двести пятая квартира. Звонок рядом с дверью.

Пластмассовая кнопка показалась мне ледяной. Я жал на неё с остервенением, одновременно осматривая лестницу. Нет, ну нормально, грязно, но не очень - несколько часов посидеть вполне можно.

Но сидеть не пришлось.

Он открыл дверь.

Не знаю почему - мне и самому потом было от этой мысли смешно - я ожидал увидеть его в каком-нибудь халате, расшитом драконами. Но он был в потертых джинсах, застиранной майке и босиком. Лицо у него было холодное, замкнутое, и первая фраза, которую я услышал, была, естественно, «Какого хрена ты тут делаешь?».

- Я... это... я знаешь почему в Сочи тогда с тобой разговаривать перестал? В тот вечер меня Жданов к себе позвал, фотки смотреть, ну, помнишь, ты тогда еще не пошел?

- Да, - голос у него был незаинтересованный, но дверь он у меня перед носом не захлопывал, что уже было добрым знаком.

- И вот, мы тогда разговорились и он спросил, почему мы с тобой не вместе.

Вот тут я с удовольствием отметил, как у Андрея отвисла челюсть.

- Не понял, - медленно проговорил он.

- Почему мы не вместе, - терпеливо разъяснил я. - Он сказал, что мы здорово друг другу подходим. И еще сказал, что... ну... что спать надо только с теми, кого любишь. Кто по-настоящему нравится. И все равно, кто это. Потому что это редко бывает.

На щеках у Андрея медленно проступал злой румянец.

- Я так и думал, что без этой суки здесь не обошлось, - прошипел он. - Нашелся советничек...

- И я после этого пошел к нам в номер и понял, что он был прав. Что я без тебя, кажется, не могу. И что я тебя хочу. Очень.

На его лицо вдруг наползло такое скучающее выражение, что я растерялся.

- Еще что?

- И я... я понял, что если я это покажу - ты будешь считать меня полным мудаком. И взял себя в руки, еле-еле, у меня чуть мозги не оплавились. Сказал себе, что не буду портить тебе жизнь.

- Поэтому ты решил со мной не разговаривать?

- Я боялся. Ну, что если я с тобой рядом окажусь - я как-нибудь покажу... И тогда всё. Я сам себя боялся до одури. И всё. А эти две недели, здесь, это был вообще пиздец. Блин, Андрей, я только про тебя думал, ну я не могу больше, это пытка настоящая, - я слышал в своем голосе какие-то незнакомые, пронзительные ноты, но мне было плевать.

- А я тут причем? - он спросил это с такой злобой, как будто я его оскорблял.

- Ты... я знаешь что приехал спросить?

- Ну? Говори и проваливай отсюда, Колдун, не нужно и всё.

- Когда ты в последний раз по-настоящему получал удовольствие от секса?

И вот тут я понял, что удар достиг цели. Что я его задел за живое. Он аж задохнулся, заморгал, хотел что-то заорать, но выдохнул только:

- На хуй иди, Колдун, - и потянул на себя дверь. Я схватился за неё и не выпустил.

- Ответь, я же спросил, мне знать надо, отпусти блядь эту чертову дверь!

- Пошел на хуй! - крикнул он с такой испуганной злобой, какой я от него в жизни не слышал.

Сражение за дверь закончилось в мою пользу. Я дернул её на себя, сильно толкнул Андрея в плечо, зашел в квартиру и захлопнул дверь за собой.

И, не дожидаясь, пока он придет в себя, поцеловал.

Он на секунду замер, попробовал вырваться, но я вцепился в него изо всех сил, хватал за плечи, я целовал его с таким отчаянием, словно собрался прямо тут же, немедленно, умереть. Я на секунду оторвал от него губы, чтобы глотнуть воздуха, тут же прижался снова, и он вдруг перестал отталкивать меня, как-то обмяк и безучастно прижимался спиной к стене. Я, приоткрыв глаза, увидел, что он смотрит не на меня, а куда-то в угол, и от этого стало так страшно, что я сделал шаг назад, потом тут же снова шагнул вперед, провел руками по его лицу, отвел челку со лба, зажал его голову обеими руками, повернул к себе, заглянул в глаза.

- Ну... ну ты чего?

- Отстань, а? Я не хочу, - голос у него был тихий и сиплый.

- Меня или вообще?

- Вообще.

- Ну давай... давай попробуем... не понравится - ну, выгонишь меня к чертовой матери... Но нельзя же так всю жизнь... Ты же не кукла, ты же не должен... Никому ничего... Хочешь - выгоняй сейчас, я уйду, совсем уйду, не приду вообще больше никогда, вообще к тебе не подойду.

Он глядел на меня жестко, настороженно, и пару секунд я думал, что он сейчас скажет мне уходить. Но вместо этого он вдруг спросил:

- Ты уйдешь, если я скажу?

Я кивнул.

- Это ни к чему меня не обязывает. Я ничего тебе не должен. И ты тоже мне ничего не должен. Завтра мы об этом забудем, и ты уйдешь, пойдешь петь в свое КГБ, и никогда в жизни мне не напомнишь про этот вечер. Оставишь меня в покое. Ты не будешь меня шантажировать. Ты никому не расскажешь. И прав никаких на меня предъявлять не будешь, - он опять смотрел в угол, и говорил монотонно, словно зачитывал завещание.

Тут у меня наконец прорезался голос, и я хрипло сказал:

- Хорошо.

Он резко оттолкнулся от стены и пошел в комнату.

Я на негнущихся ногах отправился за ним.

Комната в квартире была одна, там царил жуткий бардак, везде были раскиданы какие-то шмотки, окно было приоткрыто и поскрипывало от ветра - этот тонкий скрип намертво въелся мне в память, я даже сейчас его помню. Диван был разобран, постель примята, покрывало съехало. Андрей подошел прямо к дивану, молча, без всяких положенных «А вот моя комната, так вот и живу», сел, повернулся ко мне, и с какой-то пугающей, равнодушной жесткостью спросил:

- Как ты хочешь?

Когда я понял, о чем он меня спрашивает, у меня аж кулаки сжались. «Идиот чертов», - пробормотал я, сел рядом, притянул его к себе и опять поцеловал.

Он снова замороженно замер у меня в руках, я положил руку ему на затылок, прижал еще ближе, и он чуть приоткрыл губы, механически, словно по обязанности. Я встряхнул его за плечи, толкнул на диван, не отрываясь, прижал всей тяжестью, гладил его лицо, плечи, шею, мне так хотелось, всего хотелось, но от того, как он бессильно и неподвижно лежит, становилось жутковато.

Я открыл глаза, отстранился - он лежал, крепко закрыв глаза, можно было вообще решить, что он спит, если бы он так нервно не перебирал пальцами одеяло.

- Открой глаза.

Он открыл.

- Ты что, вот так...

- Нет, не всегда. Обычно я изображаю страсть. Просто ты же хотел честно.

«Вот и получай» - этого он не сказал, но фраза просто висела в воздухе.

Он смотрел на меня так, как будто надеялся, что я сейчас встану и уйду.

Черта с два.

- Поцелуй меня сам, - сказал я с какой-то такой мужской властностью, что сам испугался своего голоса. - Как умеешь. Как хочешь. Не изображай ничего - просто делай, как хочется.

Взгляд у него стал еще тяжелее, но он всё же пододвинулся ко мне. Я неподвижно сидел на корточках у края дивана.

Он подвинулся совсем вплотную, опустил глаза, потом закрыл их совсем и легонько коснулся губами моего рта. У меня даже от этого полудетского поцелуя кровь в голове забухала, как молот, и я спрятал руки за спину, чтобы не схватить его и не начать целовать самому. Он подождал пару секунд, потом вжался губами в мои губы и так замер, потом, словно бы через силу, положил руки мне на плечи. Руки у него были ледяные.

Я не двигался.

Он медленно поцеловал меня в висок, в челюсть, потерся лицом о мое лицо, еще чуть-чуть сильнее прижался. Я наконец решился положить руки ему на поясницу, но он вздрогнул, сжался, и я тут же убрал их обратно за спину.

И он открыл глаза. Настороженные и чуть ли не испуганные.

Я отвел глаза, поцеловал его в шею. Пульс у него бился так, как будто он только что с поезда на полном ходу спрыгнул, я водил открытыми губами по его шее, просто дышал на неё, и чувствовал, как вздрагивают его пальцы на моих плечах. Я тронул губами его подбородок, тоже дрожащий от того, что он слишком сильно сжимал зубы, и накрыл одной рукой его ладонь, лежащую на моем плече. Он цеплялся за мою рубашку, просто повис на ней, словно сейчас в обморок упадет, и я на секунду испугался, что он и правда упадет, - но тут он сделал наконец чуть ли не первое за всё время движение мне навстречу: чуть откинул голову назад и разжал челюсти, с усилием, словно это стоило ему неимоверного труда. Дрогнул, зажмурился и первый раз поцеловал меня по-настоящему.

Он ничего не умел, словно даже вообще не знал, что делать с губами, они у него деревенели от ужаса, но он заставлял себя не отстраняться, и я прижал его лицо к себе, зарывался руками в волосы, гладил, - и тут у него словно какую-то пружину внутри подотпустило, он выдохнул и наконец позволил целовать себя добровольно, отвечал, подался ко мне, сам, кажется, этого не осознавая, а у меня уже от одних этих поцелуев, от того, как он оттаивал у меня в руках, стояло так, как вряд ли стояло бы от ансамбля голых танцовщиц стриптиза.

Я осторожно опустил его на диван, он откинулся на спину, не отрываясь от меня, я стянул рубашку, запустил руки ему под майку, он уже ничего, кажется, не соображал, вообще вроде не заметил, как я с него майку снял. Мы целовались так, что я уже начал задыхаться, расстегнул молнию на его джинсах, содрал их с него вместе с трусами, так мне уже хотелось сделать ну хоть что-нибудь, невозможно было больше терпеть, - и сразу понял: поторопился. У него напряглась спина, губы сразу помертвели, он резко дернулся от меня, отполз, и мне стало просто физически дурно - он смотрел на меня с ужасом, в этом размытом, обесссмысленном взгляде была только паника, ничего больше.

- Не надо, всё, хватит, я не хочу, - голос у него был умоляющий, тоже какой-то совершенно бессмысленный. Я подполз к нему, обнял, зашептал в закрытое светлыми волосами ухо:

- Ну, ну чего ты, не хочешь - не будем, я тебя против воли же не заставлю, только не бойся, не надо бояться, я тебя люблю, слышишь? Мне ничего от тебя не надо, прекрати бояться, всё хорошо, я тебя люблю, ну, ну не надо...

Его начало трясти, он дрожал как в лихорадке, крупной неконтролируемой дрожью, прижался лицом к моему плечу и безучастно затих, только дрожал, и ему явно было стыдно, что он так расклеился, он прятал лицо, щеки у него горели, он попытался взять себя в руки, сжать зубы и не трястись, снова все обратно в себя зажать, но я его встряхнул и пробормотал:

- Не смей зажиматься. Хочешь дрожать - дрожи, а зажиматься не смей, слышишь?

- Я не хочу, - глухо ответил он. - Оно само.

- Ну, значит, так надо. Всё, прекрати париться.

Мы еще посидели так, я перебирал его волосы и молчал, и потихоньку его отпустило. Он еще немного посидел неподвижно, потом откинулся на подушку и посмотрел на меня снизу вверх усталыми, больными какими-то глазами.

- Ты можешь делать что хочешь, - пробормотал он. - Я постараюсь не трястись. Не стесняйся.

Мне захотелось треснуть ему по уху, чтоб мозги на место встали, чтоб выбить из него эту блядскую, отвратительную, уродливую покорность - но конечно я этого не сделал, просто лег рядом и уставился в потолок. Я нашел его ладонь, сжал - он не отреагировал, словно думал о чем-то другом. Или вообще ни о чем не думал.

- Слушай, - сказал я наконец. - А можно тебя об одной вещи попросить?

- Ну? - голос был бесцветный, как старая бумага.

- Можно ты меня еще разок поцелуешь? Просто скажи, можно или лучше не надо. И не делай ничего из своей чертовой благодарности, просто скажи.

- Не знаю, - наконец ответил он. Ну, это уже хоть что-то. Это уже не \"нет\".

- Ну давай ты попробуешь, не захочешь - не будешь.

- Ладно.

Он повернулся на бок и уставился мне в лицо, страх не ушел, просто притупился, словно затянулся невидимой пленкой. Медленно наклонился и просто уперся лбом мне в грудь. Я смотрел на выпуклые позвонки у него на шее, было в этом что-то жуткое - словно он подставлял шею под топор.

- Андрей, слушай...

Он промычал в ответ:

- Я не хочу.

- Да я не про то. Слушай, расскажи мне про Филиппа с Айзеншписом. Ну, насчет постели.

Я подозревал, что после этих слов он рванется, но чтобы с такой силой... Я его еле удержал, просто схватил в охапку и прижал обратно к себе.

- Да пошел ты, - шипел он, пытаясь освободиться. - Пошел ты... Пошел ты...

- Успокойся. Их опыт я перенимать не собираюсь.

Он опять дернулся.

- Просто если ты расскажешь, а я после этого никуда не денусь, ты будешь как-то увереннее себя чувствовать. Нет разве?

Повисла пауза, слышен был только тонкий скрип форточки.

- Айзеншпис, - сказал он наконец совершенно лишенным эмоций голосом и замолчал. - Он был уже старый и много не требовал. С Филиппом было... ну, и есть... куда хуже. Он хочет, чтобы я демонстрировал удовольствие, смотрел влюбленными глазами. Он умеет сделать так, чтоб я кончил, при этом я чувствую себя блядью последней. Я и с девушками уже... не могу... меня зарубает, что и с ними оргазм будет таким же мерзким, грязным, от которого просто хочется сдохнуть. Я не могу. А Филипп... он очень сильный. Очень. И я всё время чувствую себя ему обязанным. Чувствую себя виноватым за то, что плохо плачу ему за всё, что он для меня сделал. Не знаю, как ему это удается, но удается. Я просто привык... привык не думать. Вообще об этом не думать. Так легче.

Он говорил с провисающими, тягостными паузами, каким-то слипшимся голосом, словно у него кость в горле застряла.

- Ну ты же этого не хотел. Значит, это не имеет значения. Ну и всё, - я старался, чтобы голос у меня звучал как можно более беззаботно.

- А для меня имеет, - ответил он. - Еще какое.

Я лежал, заложив одну руку за голову, Андрей напряженно замер, словно следил за мной, хотя лицо по-прежнему прятал, - и в конце концов он уснул, тяжелым полуобморочным сном, просто сразу весь как-то разжался и задышал почти не слышно, сильнее навалился мне на грудь. Я вытянул из-под него одеяло и укрыл сверху. Джинсы я так и не снял, так что мне-то было не холодно.

Форточка скрипела тихо и мерно, и когда я засыпал, мне казалось, что этот скрип превращается то ли в плеск моря, то ли в шорох листьев.

Глава 27. Не раньше, чем в среду к утру

Еще один вечер;
Еще один камень, смотри на круги.
Нас забудут не раньше, чем в среду к утру,
Я опять не замечу, когда нам скажут: «Беги».

Аквариум «Сегодня ночью кто-то ждет»

За окном пели птицы. Ну, воробьи какие-то. Но сам факт меня впечатлил - они как-то так здорово, весело перещелкивали и свистели, и солнце таким горячим лучом лежало на полу, что у меня сразу настроение поднялось.

Даже бардак под утренним солнцем выглядел каким-то веселым. Согласно показаниям здоровенного будильника, стоявшего на столе, было семь часов, с чего я так рано проснулся - понятия не имею. Андрей лежал в той же позе, уткнувшись в меня носом, он вообще за всю ночь не пошевелился, даже рука, которую он прижимал к животу, словно специально для того, чтобы меня не трогать, была так же сжата. Я подумал, взял его руку и переложил к себе на грудь, заодно осторожно разжав ему пальцы. Вот, так оно выглядело как-то более нормально.

Я оглядел комнату - помимо дивана, на котором мы лежали, там был еще огромный шкаф, телевизор, стол и кресло. Раскиданность шмоток, которая мне бросилась в глаза еще вчера, приобрела новые детали - все вещи были смяты, как будто он их специально расшвыривал, а посреди стола при этом чинно стоял утюг. И я жизнерадостно и тупо умилился этому утюгу.

Андрей пошевельнулся, замер, потом приподнял голову, посмотрел на меня мрачным осоловевшим взглядом, перевел его на часы - и тут же начал вылезать из кровати.

- Эй! - не выдержал я. - Ты куда заторопился? Дела? В семь утра?

- Да как-то неохота лежать, когда у меня в кровати непонятно кто, - с вызовом бросил он. - Давай вылезай, одевайся и выкатывайся.

Я обалдел.

- Зачем?

- Что «зачем»? Ты же вчера обещал, что никогда мне про этот вечер не напомнишь и не будешь предъявлять претензий. Вот и вали, и не предъявляй.

- Но...

- Слушай, иди, а?

Он выглядел таким раздраженным, как будто я был и правда каким-то совершенно незнакомым типом, оказавшимся в его постели каким-то совершенно неожиданным образом. Я тоже разозлился - какого черта он вообще тут говорит? - и ответил:

- А вот знаешь, мне кажется, что ты был бы не против продолжить.

- Да пошел ты, - огрызнулся он, и мне вдруг стало смешно: когда он в первые месяцы нашего знакомства меня особенно доставал своими шуточками и подколами, дело обычно заканчивалось тем, что я не выдерживал и посылал его, и тогда он гордо считал, что поле боя осталось за ним. Видимо, теперь роли поменялись.

- Нет, серьезно, - продолжил я со спокойствием, которое меня самого удивило. - Если ты не хочешь стать импотентом - думаю, тебе не стоит отбрыкиваться.

Щеки у него мгновенно вспыхнули. Он умолк, будто язык проглотил.

- Потому что если ты будешь вот так ко всему этому относиться - ты никогда никого не захочешь. Разучишься. И привыкнешь. Оно тебе надо?

Он молчал и смотрел на меня как на человека, который, например, только что сообщил ему о гибели половины человечества.

- Как хочешь, - я пожал плечами, спрыгнул с дивана, схватил свою рубашку, валявшуюся на полу, рывком натянул и вышел из комнаты, толкнув плечом застывшего в молчании Андрея. - Но я вечером приду. Ты, конечно, сможешь меня выгнать. Но знаешь, Андрюх, если ты этого сейчас не сделаешь со мной - я боюсь, ты этого не сделаешь уже ни с кем.

Я вышел из квартиры, хлопнув дверью. «Дааа...- подумал я уже на лестнице, - это я круто задвинул». И вопреки всей ситуации испытал яростную, иррациональную радость - ну не идиот же он, чтобы вечером меня к себе не пустить?

И с легким сердцем вышел на освещенную ранним солнцем улицу.

Я послонялся пару часиков по району, а к десяти поехал к Дробышу, на встречу с группой. Встреча прошла офигительно. Не в смысле что супер как хорошо, а в смысле что я в конце концов от них совсем офигел. Рома Барсуков был грузин. Точнее, возможно, он был и не грузин, у меня с определением национальностей всегда было плохо, но кавказец явно. В общем, я решил не уточнять, обидится еще. Парень он был брутальный, этакий мачо, картинно поигрывавший мышцой, с ленивым шармом жующий жвачку, и в каких-то невообразимых джинсах, расшитых стразами по все длине. И в майке под камуфляж. От такого потрясного сочетания гламура и суровой мужественности в одежде я чуть было не заржал. Кажется, он это понял, и поздоровался довольно холодно. Зато Сашка бросилась мне на шею, повисла как мартышка, расцеловала, обмазав блеском для губ, и заверещала, как она рада меня видеть. Её радость казалась мне немного преувеличенной, и вообще её новый стиль слегка настороживал: спокойная неглупая Сашка вдруг решила изображать жизнерадостную дурочку.

Ну что ж, интересно, какая роль на этом празднике жизни предусмотрена мне.

- Ребята, - мрачно начал Дробыш. - Ну вот вы теперь знакомы, я уверен что подружитесь. Вам в любом случае придется это сделать, вам вместе еще дооолго работать.

«Спасибо что напомнили», - холодно подумал я.

- Вы теперь команда, и вы должны...

Ну и в общем наш шеф еще минут десять гнал про командный дух, дружеский локоть и совместные свершения. Мы, будущие обладатели дружеских локтей, время от времени искоса поглядывали друг на друга. Барсуков смотрел на меня так, как будто своим дружеским локтем собирался двинуть мне в нос.

Оно и понятно: была у них группа, там видимо были нормальные отношения, а тут его друзей выгоняют к чертовой матери и на их место приходим мы. Ну, Гуркова девушка, да к тому же еще миленькая, чего на неё злиться? Я - другое дело. На меня можно и собак спустить. Впрочем, я лично на конфликт нарываться не собирался, зачем мне?

Потом Дробыш перешел на наши «творческие планы», и когда он свой план изложил, я не знал даже, что мне делать - то ли пойти и демонстративно побиться обо что-нибудь головой, то ли истерически расхохотаться.

Виктор Яковлевич решил, что первым актом нашего «проекта» будет пение моей песни «Несерьезно» - моей любимой, блядь, песни - на три голоса. И он уже даже мелодию переложил.

Сдохни, Чайковский. Убей себя об стену. А, хотя нет, не выйдет, ты вроде уже и так отошел в мир иной.

Не знаю, чего меня так зациклило на этом Чайковском, он-то тут вообще не причем и никак на решения нашего продюсера не повлиял.

Дальше нам было поведано о смене имиджа группы. Будем что-то типа нового глэм-рока - обтягивающие шмотки, подведенные глаза... Блин, вот только этого мне сейчас не хватало. Короче, с собрания я вышел в полном офигении, жизнь круто менялась прямо на глазах, причем, видимо, по всем направлениям. Для полноты картины не хватало только спустившейся с небес открыточки с подписью «Не скучай, Колдун».

Рома предложил сходить куда-нибудь выпить за встречу, у меня времени было завались, и я согласился - действительно, надо как-то отношения налаживать. Мы пошли в какую-то кафешку на Арбате, Сашка просто-таки разрывалась, потому что вроде и меня была рада видеть, и обладатель-джинсов-со-стразами на неё тоже впечатление произвел. Я готов был торжественно вручить ему Сашку с пожеланием жить долго и счастливо, но Саша-то об этом не знала. Надо будет потом с ней поговорить, без всяких Барсуковых.

Рома поглядывал на меня довольно снисходительно, с каким-то сдержанным раздражением. Мне это было пофигу, так что шло всё гладко - тем более Гуркова, душа компании, из кожи вон лезла:

- Ой, мальчики, это так круто, что мы вместе петь будем! - и взмахивала руками. - У нас теперь огроооомные перспективы!

В этом я как раз сомневался, но промолчал.

- На нашей эстраде нет ни одной группы в таком стиле! Это будет прорыв!

Ага-ага. Щас.

- Вы не представляете, я так счастлива! - и клала каждому из нас руку на плечо. - У нас настоящая команда!

Еще одного соплеразмазывания про командный дух и корпоративные радости я бы уже не вынес, так что быстро перевел тему на другое:

- Слушай, Ром, а расскажи - что сейчас от вашей «Фабрики» осталось?

Он сверкнул на меня черными очами, облокотился на стол и протянул:

- Ты спрашиваешь как про какой-то недобитый батальон. Если ты не любишь «Фабрику» - что ты тут делаешь?

- Люблю, люблю, - вздохнул я. - Я спрашиваю: кто из ваших остался на плаву? Все?

- Не-а. Не все. Но есть. С нашим продюсером всего можно добиться, - в этих словах, сказанных с большим убеждением, скользнул такой сарказм, что я повнимательнее поглядел на этого черноволосого смуглого мордоворота.

- Серьезно?

И тут он понял, что я тоже спрашиваю потому, что понимаю всё. Что нифига Дробыш ни для кого не сделает, только не стоит открыто об этом говорить. Он ухмыльнулся и сказал:

- Серьезно, камрад.

С этого момента я осознал, что он, кажется, не так уж и глуп. Хоть и джинсы у него со стразами.

Мы просидели пару часов, говорили о всякой ерунде: о гастрольных автобусах, устройстве студий, разных городах. Потом Сашка ушла с Ромой (после того как он, вальяжно приподняв брови, сказал, что свою восхитительную коллегу он не имеет права не проводить), а я пошел слоняться по городу, ожидая, когда наступит вечер. На небе стремительно сползались тучи. Начался дождь. Рубашка у меня насквозь промокла и прилипла к телу, и я вдруг подумал, что надо заехать к Леше Хворостяну и взять у него хоть какие-то свои вещи, а большую часть оставить у него - невеста его приезжает завтра, но не думаю, что моя сумка в углу им очень помешает.

А ночевать я все равно собрался у Андрея. Это я себе точно решил, и выгнать он меня сможет только с отрядом спецназа. Ну вот если он меня выгонит завтра - это будет другое дело, тогда поеду в гостиницу. А сегодня - нет. Мне нужен один день, чтобы попытаться всё переиграть. Одна ночь.

***

Полдевятого я каким-то образом уже стоял у него под подъездом, хотя твердо велел себе не появляться там раньше десяти. Ну да чего уж теперь... Я бродил по двору, несколько раз обошел дом кругом, зачем-то внимательно рассмотрел все окна седьмого этажа, через полчаса ушел нервничать в подъезд, откуда через пять минут перешел нервничать на седьмой этаж. Где решил, что раз уж я такой, блядь, нервный, стоит позвонить в дверь. Ну, может меня как-то успокоит то, что его нет дома.

Дома он был.

Андрей открыл дверь, в упор посмотрел на меня и вдруг спросил:

- Ты решил стать художником?

Я опешил.

- В смысле? Не понял.

- Ну, ты черт знает сколько времени так внимательно осматривал мой дом со всех сторон - видимо, пейзажик собираешься набросать.

Мне стало неудобно. Я и сам не понимал почему, но у меня было чувство, как будто он застал меня за чем-то крайне неприличным.

- Я... Ну, смотрел, как ты тут вообще живешь.

- А, ясно.

Молчание.

- Слушай, Андрей, мне долго еще за дверью стоять?

Он словно бы нехотя посторонился, и я зашел.

***

Ремонт в этой старенькой квартире был непонятно когда. Мне захотелось как-нибудь пошутить на тему того, что «Как это великий легендарный Прохор Шаляпин может жить в такой конуре?» - но посмотрел на него и решил, что это будет как-то неуместно. Он стоял, подняв плечи и засунув руки в карманы, и исподлобья смотрел на меня.

- Чаю хочешь? - буркнул он наконец.

- Давай, - пожал плечами я.

Кухня была маленькая и совершенно безликая. На столе стояла чашка с недопитым чаем, в раковине валялась тарелка и вилка. Ну хоть это показывало, что здесь кто-то живет.

Андрей молча вымыл свою чашку, достал еще одну, включил чайник и стал ждать, пока тот закипит. Ждал он этого, опираясь на столешницу и отвернувшись от меня.

- Ну ты... это.... чего сегодня делал?

- Работал, - огрызнулся он.

- И я работал. Типа как.

«Ну не хочешь как хочешь», - подумал я и повторил про себя эту мысль несколько раз, с каждым разом всё злее.

Тут как раз закипел чайник. Андрей налил чай, со стуком грохнул чашку передо мной.

- Ну?

Я повертел кружку в руках, побарабанил по ней пальцами, отодвинул, встал и сказал:

- Пойдем в комнату, ладно?

Он вяло поплелся за мной и ничего не сказал.

В комнате садилось солнце, втягивало свои лучи, уступая место прозрачным летним сумеркам, и на глазах свет размывался, становился дымчатым, полупрозрачным.

Все вещи теперь были свалены в кресло. На столе лежало недогрызенное яблоко и диски. Мобильник лежал и заряжался рядом с телевизором.

Шторы легонько трепыхались от ветра; окно выходило на стену соседнего дома, и видно было, как на неё наползает тень.

Я повернулся к Андрею и понял: я не знаю, что делать. Как себя вести и что говорить. Стоял минуты три и тупо смотрел на него. Как идиот. И выражение его лица становилось всё хуже видно в сгущающихся сумерках.

И когда я уже почти перестал различать его лицо и почти понял, что я точно дурак последний и надо уходить, он просто сказал:

- Дим... - и замолчал. Это обращение я слышал в своей жизни тысячи тысяч раз, - но в этот раз оно, произнесенное шероховатым, дрогнувшим голосом - решило всё.

Я медленно, словно к ногам были привязаны гири, подошел к Андрею, решив, что нефиг так много думать, надо делать уже хоть что-то - и поцеловал его.

Он вдруг обхватил меня за шею и потянул к себе. Губы у него были чуть ли не неподвижные, но он старался по крайней мере не мешать мне его целовать. Я ерошил ему волосы, гладил по спине, по животу под задравшейся, сбитой майкой, и он всё пытался уйти от моих прикосновений, но поскольку мы при этом не прекращали целоваться, давалось это ему довольно трудно - и в конце концов он начал забывать, что надо уворачиваться, начал расслабляться, прижиматься ко мне, кожа у него была гладкая и горячая, и у меня перед глазами уже всё плыло, я так его хотел, и ни на одну секунду мне в голову не пришла мысль, что просто неприлично так хотеть парня, - потому что когда я видел, как у него темнеют и щурятся глаза, как он откидывает голову, как тянется ко мне губами - всё остальное переставало иметь ко мне хоть какое-то отношение - это было настолько окончательным сумасшествием, что и говорить не о чем.

Единственное, о чем я думал - что надо отстраниться и раздеться самому, может тогда он не будет так дергаться - но отстраниться у меня не было никакой психической возможности, так что я, просто не отрываясь, содрал с себя всё и повалился вместе с Андреем на диван. Провел губами по его груди, прижался к животу, потерся щекой - и начал расстегивать на нем джинсы, медленно, чтобы он головой понимал, что я делаю. Он зажмурился и, к его чести, изо всех сил пытался лежать спокойно и не дать мне коленом в зубы, хотя побуждение это сделать на несколько секунд его явно посетило. Когда джинсы наконец оказались на полу, я осторожно и жадно провел рукой по его бедру, чувствуя в дрожи мышц под кожей какую-то скрытую, диковатую силу - и бережно сжал пальцы на его члене, на горячей тонкой коже.

Андрей попытался сжать колени, но тут я снова начал целовать его в губы, а моя рука в это время гладила, сжимала, пальцы у меня чуть ли не дрожали, и вдруг я почувствовал, что у Андрея по щекам катятся слезы. И он все отворачивался, закрывал глаза, начал закусывать нижнюю губу, чтобы не стонать, и по дурацкой своей гордости надеялся, что я видимо этого всего не замечу, - но трудно не заметить, когда с ним в это время целуешься, - а его член отзывался под моей рукой жарким, живым пульсом. И Андрей всхлипывал и стонал одновременно, губы у него горели и были мокрые и соленые, он прекратил попытки отпихнуть меня коленом, и я, ошалев уже совсем от этой невозможной, нестерпимой близости, пробормотал:

- Вот и прекрати себе всё запрещать... Нормально... Всё... Всё в порядке, всё тебе можно...

И он вцепился мне в плечи взмокшими руками и кончил с вздрагивающим стоном, отвернувшись, чтобы я не видел его лицо.

Андрей приоткрыл обалдевшие бездумные глаза, покосился на меня - и я, не выдержав, прижал его к кровати, подмял под себя и рассмеялся. У него в лице была такая смешная, красивая оторопь, и это давало надежду.

Мы помолчали, разглядывая друг друга, как будто только что встретились - хотя, должен признать, для первой встречи обстоятельства были довольно неоднозначные. Он нашарил мою горячую, мокрую ладонь и тут же спросил:

- Как мне...

Да я понял. Мне хотелось сказать ему, чтоб он шел на хуй со своей благодарностью, но даже в том состоянии, в каком я был, я оценил всю двусмысленность этого предложения, так что просто скатился с него и положил его ладонь себе между ног. Он резко выдохнул и вдруг хмыкнул весело и бездумно, и сжал пальцы.

- Колдун, - бормотнул он. - Ну ты, блин, даешь.

Он как-то так развеселился, что я был озадачен: работавшими остатками мозга я, неизвестно почему, считал, что он будет тихий, офигевший и несчастный. Хотя черт знает, с чего он должен быть несчастным.

Он прошелся подушечками пальцев, сделал несколько медленных, плавных движений - казалось, что при этом он вообще не думает, что делает, что он весь ушел в это свое веселое офигение - и это мне почему-то нравилось. Правильно, хватит уже думать, башка отвалится. Мы тут не диссертацию защищаем.

Я всегда знал, что у него красивые руки. Я помнил их, - и не только чувствовал, как он водит ими по моему саднящему от перевозбуждения члену, но и знал, как они выглядят, и блин, какие же у него ласковые пальцы, блядь, всё, вот это уже точно слишком... Нет, не прекращай только, ну давай... Я вцепился зубами в свою руку, кричать мне почему-то казалось стыдно, хотя чего уж теперь стыдиться, и всё тело прошила такая острая, сладкая судорога, что все нервы будто дернулись и вспыхнули, и под веками поплыли солнечные круги.

Потом мы лежали и смотрели то в окно, то в потолок, то друг на друга. Очертания кресла, заваленного вещами, и этого дурацкого утюга, который теперь стоял не на столе, а на подоконнике; просвечивающие под уличными фонарями шторы с выцветшим рисунком, теплая августовская полутьма; влажное плечо Андрея, его согнутая в колене нога, которой он покачивал из стороны в сторону, - во всем этом было что-то ужасно хорошее, общее - и интимное до дрожи, не меньше чем всё, что было до этого. И эта забавная дурацкая мысль - что я лежу в постели с парнем и смотрю в окно, и никто не знает где я, и я свободен как никогда, - она не показалась мне страшной, или неправильной - всё было в порядке. Всё было так, как должно было быть.

Глава 28. Куплет для падающих в лифте

Пятьсот песен - и нечего петь;
Небо обращается в запертую клеть.
Те же старые слова в новом шрифте,
Комический куплет для падающих в лифте.
Нас учили не жить, нас учили умирать стоя -
Знаешь, в эту игру могут играть двое.

Аквариум «500»

- Ну поздравляю, - вздохнул Жорж, - а вот у меня как-то хреново. Мы - всего лишь твои бедные белорусские родственники и вынуждены в поте лица зарабатывать хлеб насущный. Это ты там, знаешь ли, в центре цивилизации, посылаешь улыбки фотокамерам, снимаешь шикарных девок и пьешь коньяк.

- Жорж, - вздохнул я. - Когда я сказал, что дела у меня хорошо, я не имел в виду, что до такой степени.

- Аааа, - разочарованно протянул Жорж и еще раз вздохнул. Мы так вздыхали в трубку уже минут пять, потому что и он явно чего-то недоговаривал, и я ему не мог, как вы понимаете, во всех подробностях расписать состояние моих дел. - Ну короче группа - это круто! Братец, поздравляю! И потом мне расскажешь еще, с какими такими козлами ты поешь, а сейчас...

- Там нет козлов, - перебил его я. - Там один умный грузин, одна красивая девушка...

- ... и один тормознутый белорус, - заржал Жорж. - Блин, это охренеть можно!

- Да иди ты.

- Этим и занимаюсь. Извини, братан, дела, меня тут ждут, потом дорасскажешь, я просто звякнул узнать как ты. Пока, давай там, покажи им всем.

- Ага, пока.

Я положил телефон на стол, и Андрей, сидевший напротив, вдруг схватил его и начал, явно изображая меня, бухтеть в трубку:

- Делааа... Нууу... Ну я даже не знаааю... Ну я тут сижу на кууухне... Пью чааай.... Ем бутерброоод... Только что вылез из кроваааати... Рядом сидит один мой знакооомый.... Он тоооже только что вылез из кровати... Да-да, из той же... Нет, но что самое удивительное - он тоже сидит и пьет чай! Ну прикинь!

- Заткнись, козлина, - угрожающе процедил я, не переставая смеяться, так что вышло не очень убедительно - слишком уж похоже у него получалось.

- Сам заткнись, - он моментально начал говорить своим нормальным голосом, положил телефон обратно и стал раскачиваться на стуле. Вид у него был довольный.

- А я вообще ничего не говорю.

- Ну и молчи.

- Ну и молчу.

- Ну нет, не молчи, так неинтересно.

- Давай сам лучше чего-нибудь расскажи.

- Сказку на ночь?

- Андрюх, какая ночь? Ночь только что закончилась.

- А жаль.

- Чего тебе жаль, ты же спал.

- Ну да. Я это обычно ночью и делаю. А ты нет?

- Я - под настроение.

- То есть если у тебя хорошее настроение - ты, Колдун, всю ночь не спишь, а, например, клеишь башенки из спичек? Или наоборот - если плохое?

- Ты чего, клеишь башенки из спичек? А, прикинь, я фанатам расскажу?

- Да какие башенки, это я для примера сказал, - обалдел Андрей - он явно очень живо себе представил, как я пересказываю этот скандальный факт в интервью.

- Ну нет, эта ассоциация пришла из бессознательного, сам бы ты до такой дурости не додумался.

- То есть ты держишь меня за идиота?

- Да я тебя вообще не держу, ну по крайней мере в данный момент.

- Вот и плохо, - со смехом огрызнулся Андрей.

- Чтооо ты сказал?

- Что слышал.

- Ну ладно, - я изобразил тяжелый вздох, с трудом зажимая улыбку зубами. - Если уж ты настаиваешь...

***

- Вот ты мне можешь объяснить - почему у тебя всегда такой бардак? Главное, блин, ты даже на Фабрике так вещи не расшвыривал. Даже в гостиницах.

- Ну на Фабрике люди смотрят, а в гостиницах горничные. Могу я хоть у себя дома делать что хочу? Кстати, после того как ты сюда свои вещи притащил, Дим, бардака стало больше.

- Нифига. Я свои складываю.

- Слушай, ты вообще такооой хозяйственный (хихикание). Красна девица на выданье.

- Ну-ну. Вы что, барин, претендуете на мою руку и сердце?

- Нужен больно.

- Чего, не нужен?

- Нафиг ты мне сдался

Смех.

- Если я тебе нафиг не сдался - почему ты, блин, на мне лежишь? Слезай давай, козёл, ты тяжелый, кстати, как мешок с кирпичом.

- Ты так уверенно это сказал, как будто обычно спишь, положив на себя мешок с кирпичом.

- Да нет, не часто. Ладно, слушай, спать давай, мне завтра в КГБ.

- Блин, я тащусь от этой фразы.

***

- Дим... Да... Нет, не надо, хватит...

- Так да или нет? - рассмеялся я и чуть сжал руку. Андрей отвернул исказившееся лицо, прикусил губу - я так и не смог отучить его отворачиваться. А я... мне хотелось смотреть ему в лицо, видеть, что ему и правда хорошо - потому что когда он кончал под моими руками, я чувствовал себя почти всесильным, я такого и с девушками-то никогда не чувствовал, потому что там всё словно бы входило в программу, было правилом игры - а в этой игре никаких правил не было, было одно - чувство дикой, радостной, абсолютной власти и собственное удовольствие.

Андрей выдохнул сквозь зубы, захлебнулся воздухом на вдохе - и отвернулся еще сильнее, слепо тыкаясь лицом в подушку.

***

В первый раз поругались мы из-за полной ерунды. Так обычно и бывает. Но просто ну не мог я смотреть, как он, насвистывая, ходит по комнате, разгребая свои кучи шмоток, облачается в этот безумный прикид - светлые джинсы в обтяжку, ярко-розовая рубашка, какие-то кольца на руках, приглаживает свои вихры толстым слоем геля и пять минут разглядывает себя в зеркало. Вместо Андрея в комнате вдруг появился Прохор Шаляпин. Ага, здрасьте, давно не виделись.

И вся эта сцена так жутко напомнила мне тот день, в Ницце, когда он вот так же собирался, а я от злости сморозил какую-то дикую пошлую глупость и он ушел - и я сейчас должен был бы промолчать, по-любому - но непонятное, глухое раздражение было сильнее. Для меня за это время столько всего произошло - а для него, выходит, ничего не изменилось.

Я чувствовал, что нет в моих мыслях никакой логики, вообще никакой, но на логику было как-то уже плевать. И я сорвался.

- Блядь, Андрей, меня это бесит. Почему нельзя надеть что-нибудь нормальное?

- А что? Я же на концерт.

- А мне похуй, что ты на концерт. Меня бесит эта пидорская розовая рубашка.

- Я что, рубашку себе не могу выбрать?

- Можешь, но только не такую.

- Только не надо мне указывать, что мне делать. Это моя жизнь, знаешь ли.

- Ах, твоя, да? А я ни при чем, так?

- Дим, да что с тобой? Ты чего такой нервный последнее время?

- Да потому что мне надоело быть никем, понимаешь? Вот скажи - я тебе кто?

- Друг. Лучший.

- Всё?

- Дим, ну хватит, а! - Он бросил расческу на стол и растерянно посмотрел на меня. - Ты же знаешь, что к тебе я отношусь не так, как ко всем остальным, ты для меня самый... ну да, наверное, самый близкий человек. И чего ты хочешь-то еще от меня?

- А ничего. То есть вот это нормально, да - вот этот прикид?

- Блин, ты охуел? У меня работа такая. И я, кстати, не виноват, что ты поешь в группе, которая...

- Ну что, что?

- Нигде пока не выступает. Да будете вы выступать, остынь, Дим.

- Ах это я должен остыть. Ага. У нас, да будет тебе известно, отличная группа.

- Да я верю.

- Не надо только вот этого снисхождения в голосе, а?

- Дим, да хватит уже, всё! Сбавь обороты, ну что за бабские проблемы, в конце концов...

- Бабские проблемы? Ну и пожалуйста. Ну и иди, давай, я тебя не задерживаю.

- О, спасибо! Ты так мил, Колдун. Но если я опоздаю - это из-за тебя, понял?

Он зло захлопнул дверь, и я остался в пустой темнеющей квартире. Ну и пожалуйста. Буду телек смотреть. Ну и всё. Ну и ладно.

Я поймал себя на том, что последнее время только и делал, что думал - а теперь видимо мозги уже перегрелись, и осталось только одно тупое желание: чтобы всё было хорошо. Прямо сейчас и желательно насовсем.

И пока «хорошо» совпадало с «так, как мне хочется», проблем никаких не было.

Андрей вернулся часа через четыре, погремел ключами в прихожей, виновато протиснулся в комнату, сел на подлокотник дивана и покорно уставился в экран, где разворачивались приключения каких-то американских пожарных. Посидел, покосился на меня, содрал с себя мерзкую свою розовую рубашку и с размаху швырнул в угол. Еще покосился, сказал «Привет», подождал ответа (я молча наслаждался своей обидой), залез на диван, пихнул меня загорелым голым плечом.

- Дим, ну всё, перестань, - мне всегда нравился его голос - мягкий, низкий, шероховатый. Особенно он мне почему-то нравился в темноте.

- Что пел? - вяло спросил я.

- Да всё то же. «Ведь отлюбили мы давнооо, ты не меня, а я другууую»... Знаешь, первые семьдесят раз было круто, потом задолбало. - Он уцепился за первую подвернувшуюся тему для разговора. - Мне иногда кажется, что мы ничего настоящего так и не споем. Что все нас успеют запрезирать как никуда не годных кривляк еще до того, как наш любимый продюсер даст нам спеть что-то нормальное.

- Может, не в нем дело?

- Да в нем, в ком еще... И что самое обидное - у нас контракт на семь лет. Через семь лет нам будет почти тридцать и мы нафиг никому не нужны будем.

- И чего делать?

- А ничего. Ждать. Ждать, пока что-нибудь изменится, хватать в зубы свой шанс и бежать с ним, пока не догнали. Дим, я спать хочу. Давай уже ложиться, я устал как собака, щас только в душ схожу, а то меня, блин, прокурили насквозь, а я запах табака терпеть не могу.

- Ага, давай.

«Ладно, и что я заедаюсь? Всё нормально же. Ну не похрен ли мне, в конце концов, какая у него рубашка? Что за бабство, ё-моё», - с тоской подумал я.

***

Прошло две недели после первой нашей встречи, когда Рома Барсуков вдруг догнал меня после репетиции:

- Дим, эй!

- Чего?

- Торопишься?

- Да не особо, - У Андрея в этот вечер был концерт, так что я действительно не торопился.

- Давай пройдемся.

- Это ты в смысле решил меня завести в какую-нибудь подворотню и физически устранить, чтобы снизить конкуренцию на рынке шоу-бизнеса? - Это была шутка, за две недели я понял, что Рома - парень вполне адекватный, со своеобразным чувством юмора и спокойным взглядом на жизнь. К тому же он мне напоминал Андрея - тем, что тоже, как сказал однажды наш Дробыш, «приехал черт знает откуда, сам никто и звать его никак, денег ни копейки, но ведет себя на миллион». В Роме тоже вот это было - какое-то сибаритское высокомерие, которое еще год назад регулярно выводило бы меня из себя. Но если за это время я что-то и понял - так это что маски создаются не для раздражения окружающих, а для выживания. И маски я зауважал.

- Ну да, ага, тут как раз есть недалеко симпатичная подворотня, где можно с приятностью окончить свое земное существование.

- Ром, слушай, ты слова-то такие откуда знаешь?

- Книжки люблю читать. Учился на филолога. А потом прочитал в журнале про кастинг на «Фабрику», приехал в Москву, ну и прошел. И с тех пор - чао книжки, привет джинсы со стразами. Да-да, я в курсе, что они тебе не нравятся. Точнее, надеюсь, что ты на них так пялишься потому что они тебя раздражают, а не потому что ты пидор и тебе нравится моя задница.

- Нахрен мне сдалась твоя задница? - искренне удивился я. - А джинсы да, отстой.

- Не отстой. Это дизайнерская вещь, - важно заявил Барсуков. - Одного молодого русского дизайнера, его правда пока никто не знает. И они клевые, девушки вообще фигеют. Говорят «Ах какие стразики, где ты купил такую прелесть?»

- Слушай, может, они тебя за гея принимают?

- Ага. Иногда. И тогда они начинают общаться со мной как с другом, а потом я их хватаю в свои крепкие объятия, они пищат «Ой, да ты не гей!», а я так страстно в ответ: «Я был геем, киска, но ты так меня возбуждаешь, что пожалуй я передумаю». Ну и всё, готово дело.

Я так и не понял, шутил он или серьезно.

***

Гоголевский бульвар был присыпан жухлыми листьями. Нет, деревья были еще зеленые, и казалось, что они с лета и не поменялись - но откуда же тогда на земле столько сухих листьев?

И небо уже стало совсем осенним - легкое, синее и прозрачное.

Двенадцатое сентября.

- В общем, это, Дим... Я чего спросить хотел... В общем, Сашка... Она классная девчонка.

- Точно, - согласился я.

- И я... ну, она мне нравится.

«Вау, - подумал я. - Вот уж это точно круто. Служебный роман».

- Ну отлично, Ром, - ответил я.

- И вот я хотел узнать... Ты не против? - голос у Ромы был сумрачный, и смотрел он куда-то в дальний конец бульвара.

- А чего я должен быть против? Слушай, то, что мы сидели на одной «Фабрике» еще не значит, что теперь ей надо просить моего благословения.

- Нет, ну я просто думал... Вдруг она тебе нравится, и из-за этого у нас отношения испортятся, обстановка будет натянутая... А зачем нам? И без этого проблем хватит. Так что я просто хотел честно поговорить.

- Респект, - усмехнулся я. - Хорошо, давай это выясним. Она классная, но я к ней отношусь как к другу. Поэтому давайте, выясняйте отношения, я только за.

- Камрад, спасибо, - Рома хлопнул меня по плечу. - Ты сам-то как, один сейчас? Я слышал, со своей белорусской девушкой ты расстался, давно еще.

«И откуда они все всё знают, почему вот я интересно ни про кого ничего не знаю?» - тоскливо подумал я.

- Ну да, поссорился, но обо мне не беспокойся, у меня с этим всё в норме.

- А, ну то есть у тебя кто-то есть? Здорово, - с облегчением вздохнул Барсуков. - Ладно, в общем, спасибо. Ты знаешь чего - приходи тогда ко мне завтра, будет вроде как вечеринка, я Сашку тогда позову, ну там еще много народу будет, ты с девушкой своей приходи.

- Ром, да нет у меня девушки.

- Ты же только что сказал, что у тебя с этим всё нормально?

И тут я разозлился. Какого хрена он доебывается, лезет, да блин, каким боком его это касается? Видимо, так вот все всё и знают - выспрашивают у всех, кто с кем и когда, да какого черта...

- Слушай, это не твое дело, - резко ответил я.

- Ну ладно, как знаешь. Приходи с кем хочешь. В восемь, завтра, Песчаная улица, дом десять, квартира тридцать два. Третий этаж.

***

Домой я вернулся в ужасном настроении. Не из-за Ромы даже - а из-за того, что я первый раз за эти угарные две недели задумался, что мы не можем всю жизнь просидеть в маленькой квартирке на Автозаводской. Что рано или поздно узнают. Я не понимал, как - но моего знакомства с шоу-бизнесом хватало, чтобы понять хоть это: узнают. По-любому. Я сам проколюсь, как-нибудь не так посмотрю на людях, что-то не то скажу в интервью - и всё.

Было уже совсем поздно, когда в замке заскребся ключ - я успел посмотреть какой-то дурацкий фильм, полазить по Интернету, накачать какой-то бредовой музыки, послушать её и даже вымыть посуду.

Андрей в комнату даже не заглянул, пошел сразу в ванную - хотя знал, что я дома, и всегда по крайней мере здоровался. В ванной хлопнула дверь, зашумела вода, ровно, гулко, я попытался отвлечься, почитал журнал. Пять минут, десять. Через двенадцать я решил: что-то не то. Ладно, ну, может, он пьян, может ему плохо. Через семнадцать минут непрерывного шума воды я пошел стучать в дверь.

- Андрей, слушай, с тобой все нормально?

Молчание.

- Эй!

Из-за двери послышался тихий, звенящий какой-то голос:

- Да, нормально. Не ломись.

Голос мне совсем не понравился. Страшно не понравился.

- Слушай, что случилось?

- Ничего.

- Лапшу мне не вешай. И воду выключи.

Вода замолчала.

- Так, хорошо. Теперь открывай дверь.

Щелкнула задвижка. Я зашел.

Андрей сидел на бортике ванны, завернувшись в полотенце, с мокрых волос сползали крупные капли воды. Я присел на корточки и хмуро поглядел на него.

- Давай, рассказывай.

- Да чего рассказывать. - Он надолго замолчал и совсем опустил голову. Я смотрел, как капли сползают с волос ему на лицо. - Пришел Филипп. В этот же клуб. На концерт типа пришел. Ну, нас там много было... сборная такая солянка. Подошел ко мне, сказал что надо поговорить, я с ним пошел, ну и...

- Чего? - казалось, голос у меня переломится только от одного этого слова.

- Того, - огрызнулся Андрей. И лицо у него тут же обратно стало бесстрастным, словно восковым. - Ну... он сначала и правда говорил. Сказал, что хочет перекупить меня у Дробыша и продюсировать самому. И ... и знаешь... знаешь, что хуже всего? Когда я понял, к чему дело идет, я мог сказать \"нет\". Сказать, что вообще не хочу больше с ним дела иметь. И не сказал. Не смог себя заставить. Понимаешь?

И что самое жуткое - я понимал. Понимал, что он слишком дорого заплатил за поддержку Филиппа, чтобы от неё отказаться. Тем более теперь, когда предоставилась такая возможность - уйти от Дробыша. Петь в нормальных местах. Зарабатывать нормальные деньги.

Я всё это прекрасно понимал. Но я тоже человек. Мне было больно и противно. И обидно. За него, за себя. Потому что меня просто тошнит от того, что с ним делают. Что его опять затаптывают в это вот, из чего мы вместе пытались выбраться - в униженное покорное согласие. Я не хочу, чтобы так было. Пусть как угодно, да Боже мой, пусть как угодно, только не вот так.

И было еще что-то, какая-то подленькая, собственническая ревность: что он не смог отказать Филиппу, когда есть я. «Потому что он мой, и я не позволю», - мелькнуло в голове, но эту мысль я даже и не понял тогда, она бесшумно, одним прыжком скакнула по краю сознания.

- Андрей, - начал я, и тут-то у меня голос и сломался. Я сглотнул, помолчал и продолжил:

- Да, я всё понимаю. И я... я бы сделал, если бы знал - что. Я тут не вижу никакого... никакой... ну в общем, безнадежно всё. Ладно, ну будешь ты дальше к нему ходить. Ну он тебя купит со всеми потрохами. Можно подумать, ты при этом будешь счастлив, даже если петь будешь в Кремлевском Дворце. Потому что это блядство какое-то, - я заглянул ему глаза. - Поэтому, Андрюх, либо ты сейчас берешь телефон, звонишь Филиппу и посылаешь его к черту, и мы как-нибудь выкрутимся, вместе, либо я сейчас уйду. Совсем.

Андрей явно настолько не ожидал подобного окончания фразы, что просто онемел. Уставился на меня и через минуту тупо переспросил:

- Ты серьезно?

- Да.

- Ты вообще понимаешь, что говоришь? Думаешь, я могу так вот просто позвонить и уйти?

- А что? Он пока не твой продюсер, бумаг у него на тебя никаких нет, обязательства сторон письменно не зафиксированы, так?

- Ну да.

- Ну и всё. Звони.

- И как мы выкрутимся? - пробормотал он. - Может, ты и хочешь распевать по сельским клубам, а мне как-то не улыбается.

- Да как угодно. Дробыш, знаешь, он хоть и с придурью, но один из самых известных продюсеров, между прочим. У него тоже есть нормальные проекты.

- Где? - грустно усмехнулся Андрей.

- Ну ладно, так не вспомню, но в случае чего будем первыми. Звони, - я покопался в кармане его джинс, валявшихся на полу, и протянул ему телефон. Он, не сводя с меня глаз, взял, взвесил его в руке, хотел положить обратно, но я рявкнул:

- Звони, твою мать! - он быстро взглянул на меня исподлобья и набрал номер.

- Филипп, привет... Это я. Мне надо тебе кое-что сказать. Да, да, недолго. Извини, но я... я не хочу больше с тобой встречаться. Я остаюсь у Дробыша. И я... я не хочу больше иметь с тобой никаких отношений. Просто я так решил. Да, я всё понимаю. Нет, я не пьян.

Следующие минуты три он молча слушал. Потом добавил:

- Да, я понимаю. Понимаю всё. Нет, извини, но... но нет. Да, подумал. Извини.

Он еще послушал и нажал отбой.

- Дим, - сказал он, подняв на меня совершенно осмысленные, спокойные глаза. - Только что я совершил самоубийство. Я через пять минут наверняка об этом пожалею. Но вот в данный момент - знаешь... ну я себя очень круто чувствую, - и он хмыкнул. - Дим, я с тобой, кажется, становлюсь идиотом. Это, видимо, заразно.

В этот вечер мы напились так, как в жизни не напивались.

А на следующий день, около полудня, когда Андрей уехал поговорить с Дробышем, в дверь позвонили. Я хотел сделать вид, что никого нет дома, но звонили настойчиво, и я решил – небось, бывшая какая-нибудь андреевская подружка, ну скажу что я его друг, чего такого-то?

Я открыл дверь.

На пороге стоял Филипп.

Глава 29. Нога судьбы

Официанты, упав, закричали: «Банзай!»;
Она шептала: «Мой милый!»,
Он шептал: «Отползай!».
Было ясно как день, что им не уйти далеко.

Аквариум «Нога судьбы»

Филипп стоял на пороге и с веселой высокомерной насмешкой глядел на меня. Эта его усмешка мне страшно кого-то напомнила, только я не сразу сообразил, кого.

- Привет, Дим! - сказал он каким-то таким залихватским тоном, словно это было не приветствие, а строчка из мюзикла.

- Здрасьте, - выдавил я. - А Анд... Прохора нет.

- Да я в курсе. Я к тебе пришел, - он смотрел на меня доброжелательно, я не чувствовал никакой опасности и никак не мог совместить у себя в голове того Филиппа, который унижал Андрея, и этого высокого улыбчивого мужчину в вишневом пиджаке.

Он прошел в квартиру, обдав меня запахом какого-то одуряющего парфюма, бросил перчатки на тумбочку, зашел в комнату.

- Тааак, - продолжил он таким же веселым голосом. - Диван по-прежнему один, ну, впрочем, я так и думал. Тут много ума не надо.

Мне хотелось спросить «Вы на что намекаете?» - но это было бы как-то глупо.

- Ну как же, - хмыкнул Филипп. - Вы тут так здорово окопались, но, думаешь, я не в курсе? Я в курсе всего. У меня работа такая.

- Я думал у Вас работа - петь, - наконец подал голос я.

Киркоров щелкнул языком:

- Ну да. Но помимо этого - продвигать молодых артистов. А если один молодой артист, интересующий меня, живет у другого артиста, интересующего меня - мне есть кому об этом рассказать.

Он сел в кресло, приглашающим жестом указал мне на диван. Я сел и уставился на него.

- А Вы зачем пришли? - поинтересовался я, поражаясь собственной наглости.

- Да с тобой поговорить... Ох, ну какое же тут убожество, бррр... Я всё хотел его переселить в более приличное место, да всё руки не доходили.

«Зато до другого у тебя руки доходили», подумал я без ярости, с каким-то холодным, скользким презрением.

- Так вот, Димочка... Ну ты, я думаю, в курсе нашего вчерашнего разговора с Прошенькой... Я даже в некотором роде не сомневаюсь, что ты сам же его и иницииировал... Так что могу быть с тобой откровенен: я не хочу вот так с ним расстаться. И я, поверь, готов многое для этого сделать, - он картинно взмахнул руками, - конечно, без продолжения каких-то отношений... Если он не хочет - я ведь никого не принуждаю... Но ведь ты же понимаешь, Дима, - он конфиденциально понизил голос, - что у Дробыша он пропадет, твой замечательный Прохор. Про-па-дет. Будет петь по каким-то вонючим дырам, и ничем хорошим это не кончится.

Он поглядел на меня, не мигая, выкатив свои огромные карие глазищи, и вдруг выпалил:

- И ты пропадешь! Диииима... У тебя потрясающие данные. Ты красивый парень, у тебя отличный голос - стоит попробовать!

- Что попробовать? - голос против воли прозвучал испуганно.

- Да не стремайся, ничего страшного, - хохотнул Киркоров. - Ничего я с тобой не сделаю, можешь быть спокоен. Я просто хочу тебе помочь. Мне нужны молодые талантливые артисты. - Он глянул на меня заговорщицки, рожа у меня явно была недоверчивая, и он вдруг сказал, очень спокойно и серьезно: - Дим, хочешь поехать на Евровидение?

- А причем здесь?

- Притом. Хочешь?

Я чувствовал, что что-то тут не так, и осторожно спросил:

- А что, Вы там будете выступать?

- Я уже выступал, давно и, увы, не слишком удачно. Я имею в виду - хочешь ли ты представлять там Белоруссию?

- Простите? - медленно переспросил я.

- Петь. Петь на Евровидении от Белоруссии. Участвовать в конкурсе. Ну? Я десять раз предлагать не буду.

Сказать, что я был в шоке - значит ничего не сказать. Я чувствовал себя так, как будто на меня обвалился потолок.

- Нет, - наконец выдавил я, с трудом разлепляя губы. - Потому что, знаете, я даже думать не хочу о том, что Вы за это попросите.

Филипп хмыкнул. Чего-то он сегодня излишне веселый, плохо.

- Ни-че-го, - отчеканил он. - Вы с Прохором - прекрасные мальчики, и на вас можно сделать деньги, если постараться и вложиться. Да меня даже не деньги интересуют - сам понимаешь, на кусок хлеба мне хватает, я и вообще в еде неприхотлив, - глаза у него блеснули. - Не вижу смысла скрывать от тебя - я человек незлой, но у меня тоже есть амбиции. Как певец я их уже удовлетворил - не думаю, что на российской эстраде есть мужчины круче меня, да и из женщин - одна Алла. И я хочу еще остаться в памяти народной как успешный продюсер. С «Чикаго» всё получилось, теперь хочу попробовать с сольными артистами. На вас с Прошенькой хочу попробовать.

Что-то тут явно было не так.

- Он же от Вас ушел? - слова давались с трудом.

- Как ушел, так и вернется, - пожал плечами Филипп. - Вы еще молоденькие и глупые, ничего в жизни не понимаете. Думаешь, вы сами по себе чего-то добьетесь? Думаешь, с Дробышем добьетесь? Не-а. Короче: я предлагаю вам обоим свою помощь. Если тебя интересует - да я знаю, что тебя это интересует, мой ревнивый друг, - он заговорщицки подмигнул, - Прохора твоего я больше трогать не буду, если сам не захочет. Главное пусть поет. И тебя не трону, не бойся. Главное - в случае чего помни, кто тебя продвигает, и не забудь упомянуть в интервью. А, прикинь, ты Евровидение выиграешь? Формально вашим продюсером пока останется Дробыш. Он, блядь, упрямый, и всегда отказывается продавать контракты своих артистов, если чувствует, что на них можно заработать. Проблема его в том, что чувствовать-то он чувствует, но сам делать ничего не хочет, и сидит всегда, как собака на сене, с кучей нереализованных идей. Но мы с ним старые друзья, и кое-какие временные бумаги подпишем. Понимаешь еще, - он перешел на деловой тон, как будто дело уже было решено, - в чем загвоздка с Евровидением - от России поедет группа из каких-то девок, которую наскоро сколотил Макс Фадеев, отвалил бабла кому надо - и хоть официально вроде всё еще не скоро решится, на самом деле всё давно решено. Макс входит в пятерку самых успешных русских продюсеров, и с ним не поспоришь, хотя за державу обидно - проиграем без вопросов. И тогда мне пришло в голову попробовать с бывшими нашими союзниками - ну, на Украине своя мафия, а вот в качестве белорусского кандидата ты подходишь идеально. Тебя все ещё помнят. Так что - вперед! Песню тебе клёвую напишем, может, сам напишу.

- А Прохор? - тихо спросил я.

- Да успокойся, я его не обижу, будет покорять просторы родины.

Еще одна ослепительная улыбка, кивок, взмах руками:

- В общем, надеюсь, ты согласен. С Прохором уже, думаю, поговорил Дробыш - он в курсе всего - и уверен, что он тоже согласен. Я даже не держу на него зла за вчерашний звонок - это был акт юношеского максимализма. Так что не такой уж я плохой человек, Димочка. Помни об этом и не делай из меня монстра. Все довольны, и в кои веки интересы у всех совпадают. По рукам? - Он быстро поднялся, одним шагом оказался у дивана - действительно, комната была маловата для такого великана - и протянул мне унизанную кольцами руку. Я поднял глаза.

Филипп улыбался. Нет, без всяких демонических усмешек - он просто мне улыбался, и я по-прежнему не чувствовал опасности. Может, это правда наш шанс. Может, это всё к лучшему. Может, это судьба посылает нам такую возможность. И всё будет восхитительно хорошо - слава, деньги, народная любовь и всё такое. А уж Андрей от народной любви точно не откажется, а трогать его больше никто не будет. И всё хорошо, он ведь тоже поймет.

Только мне всё не давала покоя фраза, сказанная мной так недавно - полсуток назад – «Либо ты звонишь Филиппу и посылаешь его к черту, и мы как-нибудь выкрутимся, вместе, либо я сейчас уйду». Да уж, ушел. Выкрутились.

Филипп продолжал терпеливо улыбаться, и я наконец пожал ему руку.

***

Андрей вернулся через час после ухода Филиппа. Минуты две мы просто стояли в прихожей и молчали. Наконец, он сказал:

- Я тебя поздравляю.

Никакой злости. Никакой агрессии.

- Побега не вышло? - он посмотрел на меня и грустно улыбнулся.

Я всё равно ожидал, что он обидится, ну что мы потом это утрясем, он поймет, но сначала обидится и это будет нормально. Но он не обижался. Стянул ветровку, повесил на вешалку и сказал:

- Пошли в комнату.

Он лег на диван, заложив руки за голову, майка задралась, мне захотелось погладить его по голому животу, но это вдруг стало казаться неуместным. Я подошел и просто опустился рядом.

- Слушай, всё нормально. Когда я проспался и очухался, я понял, что этим примерно и кончится. Просто не думал, что так быстро. Он умеет уговаривать. Думаешь, я не знаю? Он умеет. Хотя, когда во время нашего разговора с Дробышем - тот мне тоже объяснял про будущие перспективы - ему позвонил Филипп и сообщил, что тебя уже уломали - я пережил пару неприятных секунд. Но Евровидение - это круто, я рад за тебя, правда. Ты можешь петь, и в КГБ своем ты и правда бы пропал. Заскучал, начал бы злиться, срываться на меня. А меня, кстати, в качестве поощрительного приза отправили на следующей неделе петь на каком-то то ли Дне подводника, то ли парашютиста. - Он повернулся ко мне, и у меня внутри что-то замерло - он правда не злился. И не обижался. Лицо у него было упрямо-решительное, и он пристально смотрел на меня с какой-то внимательной, осмысленной приязнью. - Но только помни одну вещь, Дим. Всё не так просто. Всё не так, как тебе кажется. Всё может оказаться гораздо хуже. Потому что насчет Евровидения он явно не за одну ночь решил. Значит, он давно имеет тебя в виду, а тут он просто по ситуации решил разыграть эту карту. Но я сейчас не хочу об этом. Мы потом поговорим. Понимаешь, я сначала хотел обидеться, а потом подумал - ну если мы столько всего вместе пережили, глупо обижаться. И не стоит это того, чтобы разругаться, понимаешь?

Мне почему-то стало стыдно.

А Андрей вздохнул, перекатился вдруг совсем близко ко мне и поцеловал.

Он особой инициативы никогда не проявлял. Но в этот раз что-то негласно поменялось, что-то было совсем по-другому, он не просто целовал меня, не просто позволял себя трогать - он отчаянно рвался навстречу, отчаянно хотел получить всё, что можно, пока еще можно, пока еще есть время.

***

Часов в шесть в моей совершенно одуревшей голове всплыло воспоминание о том, что меня звал к себе Рома. Я хотел забить и никуда не идти, но потом решил, что это будет уж слишком - придти завтра на репетицию и гордо объявить о своих личных творческих планах. Так что часов в семь я заставил себя выползти из дома, оставив Андрея валяться и смотреть, как всегда, телевизор. У меня давно уже появилось впечатление, что все жители планеты в свободное время только и делают, что смотрят телевизор. Потому что в несвободное время слишком уматываются, чтобы делать еще что-то.

Никакую девушку я с собой, конечно, не взял, пошел один.

Квартирка была небольшая, но всё же побольше андреевской, по комнатам слонялось с бутылками пива человек семь, на кухне тихо бренчала гитара. Картина традиционная.

У Ромы с Сашей уже всё вроде сладилось, они сидели и мило ворковали в уголке, Сашка смеялась, Рома сдержанно улыбался, но видно было, что он просто на седьмом небе.

Хм. Как говорит Жорж, «и страсть Морозова схватила своей мозолистой рукой».

Тут я вспомнил, какие вещи в постели говорил Андрею два часа назад, я едва не покраснел. Да уж, кто бы говорил. Мне по этому поводу лучше вообще молчать.

Я вежливо отодрал Рому от Сашки, отвел в коридор и всё ему рассказал. Ну не всё конечно - только то, что мне поступило очень крутое предложение от Киркорова, что от возможности поехать на Евровидение отказаться невозможно, но что, может, или я потом вернусь, или им еще кого-то добавят.

- Пидор ты все-таки, Колдун, - мрачно выдал Рома.

Я обомлел:

- Что?

- Что, что... То. Раньше он Шаляпина этого крышевал, приятеля твоего, а теперь видимо решил сменить обстановку. Ладно, вали. Мы и без тебя обойдемся.

- Ром, слушай, да не так всё...

- Да хватит, всё ясно. Ты, видимо, на минутку заскочил, у тебя теперь много дел? Ну, пока. Увидимся.

Он развернулся и ушел в комнату. Да уж, горячая грузинская кровь, ничего не скажешь.

Когда я вышел на улицу, щеки у меня горели. Я не мог понять, почему Рома на меня разозлился, когда даже Андрей, которому точно было на что обижаться, этого не сделал.

Кто-то из них наверняка был неправ. Рома - из-за того что слишком вспыльчивый, а Андрей... ну, наверное из-за того, что всегда готов был всё мне простить, хотя другим ничего особо не прощал, и обиды помнил долго. Интересно, почему, кстати.

«Да любит он тебя просто, и всё. И больше ничего», - сказало что-то внутри меня, так громко, что я зажмурился.

Я столько всего передумал за эти месяцы, о жизни, о себе, о своих чувствах и заморочках.

Я столько всего передумал, но ни разу не подумал о том, как ко мне относится собственно сам Андрей. Прохор. Андрей. Не в смысле хочет - не хочет, а по-настоящему - как.

Мы о стольких вещах говорили, но я ни разу у него не спросил.

Мы о стольких вещах говорили, но он ни разу ничего не сказал.

А это было. Давно. Чуть ли не сразу. А я не заметил. Козел.

Может, если бы я думал поменьше - всё в жизни было бы куда яснее, а?

Мне захотелось позвонить ему и спросить - но теперь это не имело смысла. Я знал. Точно знал. Вряд ли я в чем-то когда-то был также уверен, как в этом.

И сразу что-то во мне успокоилось, что-то стало куда проще - как будто это знание меня от чего-то отгораживало, давало защиту.

Если я встречу девушку, с которой захочу быть - ну, я буду рад. И если Андрей встретит, тоже. Это будет хорошо и нормально, я не гей, он тем более, и я совершенно спокойно проживу, не занимаясь любовью с мужиками, вообще, знаете ли, без проблем.

Но что бы ни было - я знаю. И он знает, что я его люблю.

Мы сможем, мы споем, что захотим, когда-нибудь найдем себе самых классных девушек и будем жить долго и счастливо и часто друг другу звонить, что бы ни случилось. Наверное.

Но только не сейчас. Пожалуйста, не сейчас.

И я чуть ли не бегом бросился к метро.

***

- Запомни, Дим, - тихо сказал Андрей. Он лежал рядом со мной, горячий, высоченный, - лежал, чуть приоткрыв рот, тяжело дыша, уставившись невидящими глазами куда-то за окно, в ночь, и гладил меня по голове, сильными, длинными пальцами, зарываясь в волосы, нажимая, перебирая, а я просто лежал у него на плече и тупил, мне было просто здорово - и всё. - Запомни, что так легко ты не отделаешься.

Начало мне уже не понравилось.

- В смысле? - пробормотал я.

- В смысле с Филиппом. Он благотворительностью не занимается, а ты не будь идиотом и смотри в оба. Вполне допускаю, что со мной он пока завязал. А я с ним больше спать не буду, ни за что. Я только сегодня это понял. Наш вчерашний отжиг со звонком мог, кстати, иметь просто катастрофические последствия, но пока всё вроде не так плохо, как могло бы. Даже хорошо. Но я не хочу больше чувствовать себя тряпкой. Я с тобой себя чувствую человеком, нормальным. И тут я не знаю, как всё повернется. Может, если я смогу пробиться и показать себя во всей красе, я как-то выкручусь. И сейчас буду много работать, ходить везде улыбаться, как дурак, уговаривать знакомых пристроить меня в какое-нибудь ток-шоу, в одно, в другое, у меня знакомых много. Буду делиться там фальшивыми откровениями - зрители это по непонятной причине обожают. Попою где-нибудь, может кого-то зацепит - да мало ли что бывает. Просто последнее время, ну с тобой, я отвлекся, а теперь пора уже как-то включиться и заниматься карьерой. Выбираться из всего этого.

- Со мной - это в смысле недели две? - Мне хотелось, чтобы он сказал. Ну хоть что-нибудь сказал.

- С тобой - это в смысле месяцев семь. С начала Фабрики. У меня на тебя уходил весь мыслительный процесс, пора очухаться. Как говорил один капитан разбившегося корабля своему старпому, когда они на шлюпке убегали от пиратов: «Гребите, мой милый, гребите быстрее, иначе обниматься мы с Вами будем уже на дне морском».

- Это из «Острова сокровищ», что ли? Не верю, что ты читал.

- Ну, почти оттуда. Вот тут примерно то же самое. Надо быстро грести. Так чего я сказать-то хотел: Филипп еще себя покажет. Поэтому мой тебе совет: воспользуйся ситуацией. Работай как можно больше. Попытайся завести как можно больше полезных знакомых. Выжать максимум из ситуации. Когда Филипп поймет, что ты окончательно на крючке - он, думаю, решит этим воспользоваться. Будь начеку. Всё время. И если ситуация будет совсем патовая, и твои заявления о том, что ты не хочешь и ни за что не будешь и всякое такое, не помогут, а они скорее всего не помогут - скажи, что ни на какое Евровидение не поедешь, что в гробу ты его видел в белых тапочках. Сможешь?

- Смогу, - глухо обронил я.

- Вот и правильно. Устрой некрасивую бабскую истерику, никакого спокойного оскорбленного достоинства - он от него только заводится - можешь орать, рыдать, кидаться обвинениями, драться, ну изобразишь в общем что-нибудь. Коси под неуравновешенную истеричку, от которой всего можно ожидать. Главное - оттянуть этот момент как можно дольше, чтобы, во-первых, он за это время успел основательно вложиться и ему было бы жалко денег, во-вторых - чтобы он успел увидеть результат работы и уверился, что ты обессмертишь его славное имя. Говори в интервью про то, какой он чудесный бескорыстный человек, но не перебарщивай, и только в интервью, в лицо - никогда. Если про тебя после этого начнут писать, что ты гей - плевать. Тебе надо додержаться, не отвлекаясь на мелочи. Общайся с фанатами, пиши на форум, пусть они там сайт побыстрее твой переделают. Евровидение еще очень не скоро, через семь с половиной месяцев, отборочный типа тур начнется через пару недель. Отборочный тур - это фикция. Всё, как ты видишь, решают заранее. Но репетируй как бешеный и тяни время. По возможности не оставайся с ним наедине. И будь осторожен. Понял?

Я промычал что-то нечленораздельное в знак согласия.

- Конечно, он все равно с тебя чего-то потребует, но попытайся доказать, что на тебе можно заработать. А значит - что тебя надо экономить и не травмировать. Это главное.

- Слушай, если ты так хорошо всё знаешь - почему сам тогда не воспользовался?

- Это я сейчас всё знаю. А тогда я был сопляк и кретин. Знало меня от силы сто человек. Ситуация была хуже. К тому же у меня в Москве вообще больше никого не было, ну так только, знакомые всякие, а это давало хоть иллюзию того, что я не один. У Филиппа феноменальная харизма. Ну, ты еще узнаешь. Но проблемы надо решать по мере поступления. И не забывай про меня. Звони, если что.

- Да про тебя хрен забудешь, - притворно вздохнул я. - Спасибо, я понял всё.

Через два дня мы с Филиппом и еще кучей народу уехали на Кипр, где он снимал студию звукозаписи. Как он объяснил с большим пафосом, «в Европе культура звуковой техники совсем другая, к тому же приятнее заниматься искусством под солнцем, на морском берегу, чем в пыльной Москве. Хотя, конечно, в Москве у меня тоже две студии».

А через неделю, когда мы разговаривали по телефону с Андреем, он сказал, что Филипп на четыре месяца отправляет его в Америку на гастроли. И на афишах будет написано: «Известнейший в России исполнитель, одна из самых молодых звезд эстрады с оперным голосом».

- Прикинь? - смеялся он. - Это называется «Охуеть, дайте две».

И мне показалось, что сам факт того, что его отослали куда подальше, его нисколько не удивил.

- Нет, ну это понятно, - сказал он. - Сейчас твой раунд, он не хочет, чтоб я мешался под ногами его проекта. Но, знаешь, меня ситуация устраивает. Ну выступать буду по всяким деревням, да и голос у меня, конечно, не оперный, ну так, приближенный, но это лучше, чем сборные концерты в московских прокуренных клубах.

Я слушал его голос в трубке, смотрел на море за окном и улыбался.

Глава 30. Чистое небо

Над ними чистое небо,
Под ними - хрупкий карниз,
И я не знаю, как сделать, чтобы
Помочь им спуститься вниз.
И я сижу у окна и смотрю в пустоту,
И это новая жизнь на новом посту...

Аквариум «Новая жизнь на новом посту»

Когда я закончил рассказывать, уже совсем стемнело.

- Дим, это прекрасно, - прикладывая руку к груди, сказал Жданов. - Я тоже так хочу.

- А кто тебе запрещает? Вперед, на поиски своего мадагаскарского тигра-трансвестита, ты же сам хотел.

Мы захохотали, и Жданов разлил остаток коньяка по рюмкам.

- Это восхитительно, - продолжал настаивать Саша.

- Знаешь, если бы мы хоть на одну бутылку меньше выпили, я бы тебе вообще ничего не рассказал.

- Да их было-то всего две.

- Две на двоих. И это, вот что... если ты кому-ниубдь расскажешь...

- Могила! - протестующе поднял руки фотограф и чуть не свалился на песок. - Ни за что! Будь спокоен, Димон, я же понимаю, что тебе просто поделиться хотелось, а хуй ли ты с кем-то кроме меня будешь делиться такими подробностями, а мне-то уже терять совершенно нечего, - он весело рассмеялся. - Это страшно круто. Никому ни слова не скажу, не боись. И в газету не продам, ненавижу журналистов, они мне всегда за фотки меньше денег дают, чем я заслуживаю.

Шевелюра Жданова белела в темноте, море еле слышно билось о берег метрах в двадцати от нас, и гигантская луна то забегала за тучи, то снова начинала светить в полную силу, отбрасывая тени на песок. Фотограф был прикольный, он мне нравился - было в нем что-то безбашенно-веселое, не подчиняющееся правилам. И он меня понял. К тому же я всё еще был ему благодарен за тот наш, первый разговор.

- А у тебя как с этим делом? - поинтересовался я.

- Во! - поднял большой палец Саша. - Я тут недавно попробовал трахаться одновременно с мулаткой и с блондинкой. Прикольно. Правда, одна была из Испании, а вторая из Дании, и по-английски они не говорили, но мы и так друг друга поняли. Насчет мадагаскарского трансвестита я передумал, нафиг он мне не сдался. А еще я тут - ты никому не расскажешь, да?

- Могила, - хмыкнул я.

- Я тут... это... - он запнулся. - В общем, я тут познакомился с одним парнем. В Москве. Ну, мы фотосессию в отеле делали для \"Ин-стайл\", три дня снимали. А он там на ресепшене работает.

- И что, вы с ним занимались сексом в холле гостиницы?

- Но-но! - обиженно выпрямился фотограф. - Я не в том смысле! Ну он... ну, просто хороший парень. И с ним поговорить можно. Он умный. Студент. И смотреть на него приятно. Мы с ним даже кофе один раз пили. И он сказал, что мои фотографии - они такие, словно я вижу в людях то, чего другие не видят. Прикинь, да? Вот вернусь в Москву - хочу его пофотографировать. У него глаза такие, Дим... Смелые. Такую фотосессию сделать можно - все офигеют. Только может он не захочет. Или меня не вспомнит, - Жданов поник и как-то помрачнел.

- Вспомнит, куда он денется, - я хлопнул его по плечу и сам едва не завалился вбок. - Тебя, Жданов, забыть невозможно.

- Да? - спросил он и тут же развеселился. - Ура. Ну, будем надеяться. Короче, Димон, я тебе доложу. Если вдруг он про меня не вспомнит - я что-нибудь придумаю.

- О Боже, ну уж только не это. - Я мысленно подивился, что еще могу говорить такими связными фразами. - Учитывая твой уровень фантазии, фраза «Я что-нибудь придумаю» звучит как угроза ядерного взрыва.

***

Филипп действительно сам написал песню. И песня была неожиданно классная. Он, кажется, сам удивился, носился с ней как с новорожденным младенцем, всем показывал, факсом отослал Алле в Москву, получил одобрение, напыжился еще больше - и как-то на волне собственного успеха воспринимал меня вполне по-рабочему, без всяких поползновений. Чему я, как вы понимаете, был крайне рад.

Еще одной гениальной новостью огорошил меня собственный брат - Жоржу я позвонил еще в Москве, рассказал о своих планах, он обрадовался страшно, в приступе патриотизма треснул кулаком по столу, сказал, что задушит меня в своих объятиях, когда я приеду домой - и опять куда-то заторопился и закруглил разговор. А через три недели позвонил мне и гордо объявил, что собрал у нас в Минске группу, они даже нашли какого-то продюсера, и теперь вчетвером будут петь. Мама в шоке, она-то надеялась, что хоть один из её сыновей будет работать «в нормальном месте». Жорж, которого я с раннего детства видел исключительно с гитарой, последние два года работал на какой-то фирме, и теперь гордо оттуда скрылся и пошел, как он выразился, «зарабатывать на своей знаменитой теперь фамилии».

- Ты-то меня понимаешь! - голос у него был такой громкий и серьезный, что я отодвинул трубку от уха. - Душа просит музыки, Димка. У нас настоящий соул, не чета вашей попсе. А мама смирится, когда я стану неимоверно крут - у нас фамильное везение, должно помочь.

Ну-ну, подумал я, а вслух сказал:

- Слушай, ну я рад.

И хотя затея играть соул в минских клубах казалась мне довольно сомнительной - я действительно был рад.

***

Отборочный тур я, конечно, выиграл. Два месяца прошло в сплошных репетициях, записях, перезаписях, встречах с представителями каких-то звукозаписывающих компаний - сначала на Кипре, потом в Москве. Я пел до хрипоты, торчал в спортзале, сколько мог, накачивая, как говорила наша костюмерша, «эффектный торс, как у супермена», приползал вечерами в квартиру, которую снял мне на Алексеевской продюсерский центр Дробыша, трепался в аське с Андреем и ждал, когда он приедет.

В конце ноября он наконец приехал в Москву на неделю – отчитываться Филиппу о проделанной работе. Я настоял, что поеду его встречать в аэропорт, хотя Андрей по телефону долго и крайне логично доказывал мне, что, по его мнению, наша встреча будет выглядеть просто неприлично. Я говорил, что буду держать себя в руках, но в аэропорт приеду, а то он в эмиграции, видимо, отощал и не дотащит чемоданы до дома.

Мы страшно старались держаться в рамках приличий, я не бросился ему на шею, а то мало ли узнают, или вдруг фотографы из какой-нибудь желтой газетенки не дремлют - но я был так рад, так чудовищно рад его видеть, что еле владел собой.

- Привет. У тебя совершенно ужасающая майка, - сказал я, не сводя с него глаз. Майка была да, та еще, ярко-красная с рисунком из портретов американских президентов.

- Привет. Зато она хорошо подходит к этому клетчатому чемодану, - он улыбался и так на меня смотрел, что я просто немел. - И я, кстати, говорил, что это будет неприлично. Ты вот смотришь на меня совершенно неприлично, - добавил он и разулыбался еще больше. - Черт возьми, я так рад, что я приехал.

- Я тоже, - искренне ответил я. - Ну поехали уже. Мне тут даже машину дали, ну я тебе говорил.

- У меня там тоже машина. Не могу же я, в конце концов, по городам и весям пешком таскаться.

Через полтора часа мы сидели у меня дома и ели пельмени.

- Ты, между прочим, мог бы к моему приезду что-нибудь приготовить, - обвиняюще пробормотал Андрей, блестя глазами из-под челки. - Вот козлина, а.

- Так я приготовил. Я воду на пельмени поставил еще перед тем, как из дома выйти, чтобы она была горячая, - философски заметил я.

- О, ну это самый трогательный акт заботы, какой я видел в своей жизни.

Он вдруг посерьезнел, посмотрел на меня и сказал:

- Дим, я по тебе скучал. И я страшно рад, что с Филиппом у тебя пока обошлось.

- Ну это пока, - ответил я. - А потом неизвестно еще что будет. Хотя у меня возникло впечатление, что ты ему нравился. Ну, я не знаю, как это объяснить... Ему было интересно. А потом всё как-то завертелось с этим Евровидением, и он отвлекся. Ну, он с какими-то девками всё время, естественно, но пока вроде всем доволен. То есть не то что ему прямо обязательно надо, чтобы при нем был кто-то вроде тебя. Может, он подуспокоился как-то. Но в общем я не знаю, что будет.

- Да с ним что угодно может быть, - вздохнул Андрей. - Я к нему завтра еду, докладываться. Слушай, там столько историй смешных было! - оживился он. - Это дико смешно - петь перед американцами. Я им всем страшно нравился, они говорили, что я олицетворяю собой настоящего славянина, точно как они представляли. Особенно им нравился мой рост. Особенно женщинам.

- Тебя в сборную по баскетболу не предлагали взять без очереди?

- Нет, мне много чего предлагали, но баскетбола среди этого не было. Нет, вот не надо на меня так смотреть, это были не самые интересные предложения, я отказывался. В общем, щас расскажу. Неделю назад, например...

***

В ночь с одиннадцатого на двенадцатое декабря Андрей разбудил меня пол-второго ночи.

- Да естественно я помню про разницу во времени, блин! Но ты посмотри, посмотри! Прямо сейчас открой и посмотри! Я тебе ссылку прислал.

Я прижал телефон плечом, включил ноутбук и открыл ссылку.

- Ну, каково? - радостно вопил Андрей.- Каково, а? Я буду смотреть. Я буду болеть как за родных.

- Слушай, ты как вообще, трезвый или не слишком? - пробубнил я, потирая глаза. - Чего тебя разбирает, я даже это слово уже слышать не могу. Нашел чему радоваться.

- Ты дубина белорусская. Это же наше всё! Ладно, давай, спи дальше. Кстати, если ты не забыл, я через две недели приеду. Новый Год, все дела.

- Да не забыл, не забыл. Всё, я спать пошел.

- Ну да, иди. Ты же хочешь, чтобы я приехал?

- Это как-то связано с тем, что я хочу спать?

- Нет, просто. Просто спрашиваю.

- Конечно, хочу, балбес. Зачем спрашивать, сам не знаешь, что ли?

- Знаю, знаю.

- Ну и всё. Всё, я пошел спать.

- Ну да, иди.

- Андрей, слушай, ты мне привезешь те диски, которые я просил?

- Естественно привезу. У тебя все нормально?

- Да, полный порядок. У тебя?

- Тоже. Ну, давай, иди спать.

- Иду. Но в общем ты приедешь, так?

- Так, так.

- Ну короче я жду. Но вообще-то я еще до этого позвоню.

- Ага, ладно. Пока, Дим.

- Пока. А, и еще... - но он уже нажал на отбой.

Я пару минут посидел, бездумно глядя в ноутбук перед собой. И какого черта он радуется? Хотя... Ну может в этом что-то есть.

На экране горело название статьи: «Фабрика Звезд-7: Кто станет новыми героями?»

***

Я видел вчера новый фильм,
Я вышел из зала таким же, как раньше;
Я знаю уют вагонов метро,
Когда известны законы движенья;
И я читал несколько книг,
Я знаю радость печатного слова,
Но сделай шаг - и ты вступишь в игру,
В которой нет правил.

Нет времени ждать,
Едва ли есть кто-то, кто поможет нам в этом;
Подай мне знак,
Когда ты будешь знать, что выхода нет;
Структура тепла,
Еще один символ - не больше, чем выстрел,
Но, слышишь меня: у нас есть шанс,
В котором нет правил...

Аквариум «Время луны».