В прокуренном баре было душно и жарко. Свет ламп едва пробивался сквозь плотную завесу сигаретного дыма. За угловым столом сидели двое молодых людей. На столе стояли две бутылки темного пива, тарелка чипсов и пепельница, доверху наполненная окурками. Вот уже два часа как они сидели и молча курили, изредка бросая друг на друга украткие взгляды. Никто не решался заговорить. Казалось, если произнести слова вслух, то они станут реальностью, а как жить после этого они не знали.

- Петя, - первым нарушил тягостное молчание Даниил. - Петя, пойми… - куда подевалась вся его разумность, практичность, где найти слова – он не знал и потому опять закурил.

- Да, Даниил... какое красивое имя... Ты помнишь?.. - Петя прервался на полуслове, его глаза наполнились невыносимой мукой: «Ну как, можно такое сказать человеку, которого ты практически не знаешь, ведь так не далеко и до желтого дома… а как можно не сказать, спросить, ответить – ведь иначе жизнь превратится в один сплошной мучительный вопрос: а если это ПРАВДА? Не будь этого глупого падения, все могло бы остаться по старому, ничего бы не было! Не было бы мучительного выздоровления и этого бреда, перевернувшего всю его жизнь. Бреда реального, чем все вокруг, правдивого как голубое небо, пугающего и завораживающего одновременно. И вот теперь, когда он рядом, я не знаю что мне делать» - оригинальностью вопрос не блистал, но ответ на него так и не приходил в голову.

Все это время Даня наблюдал за внутренней борьбой человека, которого он знал и не знал вот уже год. Этот человек стал ему настоящим другом, братом, его второй кожей, и этот же человек пытается его втянуть в какую-то бессмыслицу. Даниил резко замотал головой, пытаясь избавиться от мысли, причиняющей ему чуть ли не физическую боль, от мысли, что Петя заигрался, сломался и теперь пойдет по наклонной: превратится во второго Нежинского, либо просто сопьется. Даниле стало душно от нахлынувшей жалости к Петру, его жене, сыну... к себе - впервые Даня подавился сигаретным дымом, и зашелся в мучительном кашле. Глаза заволокли непрошенные слезы. Чтобы хоть как-то успокоиться, пришлось отхлебнуть пиво: "Черт! Я не люблю темное, зачем я его заказал?!" - Даня поморщился, поймав себя на еще одном не свойственном ему поступке, которые он совершал с тех пор, как Петр попытался рассказать ему о своих - "как же это получше назвать, да, фантазиях..., ему бы лучше книжки писать…"

- Только бы это было НЕПРАВДОЙ! - выдохнув эти слова, Даниил осознал, что произнес их вслух, и что этого то он и боится больше всего на свете. Эти слова вывели из задумчивости Петра, который, так и не найдя ответа на мучившие его вопросы, решил, что в любом случае недоверие уже поселилось между ними, и оно будет расти, перерастая в отчужденность. И потому - терять ему нечего, хотя капля надежды все-таки теплилась на краю сознания, давая силы идти вперед.

- Данилка, не волнуйся, просто не перебивай, а потом будь что будет. Ты согласен?

- Может, прогуляемся? Вечерний город располагает к странным историям, - усмехнулся Даниил, сознательно причиняя боль другу, чтобы хоть как-то справиться со своей неуверенностью. Но коронный взгляд, сквозивший лукавством, у него отчего-то не получился, да и улыбка вышла кривоватой. «Эх, насколько в жизни труднее играть, особенно, с дорогими тебе людьми», - думал он, выходя из бара с молчаливым Петром. К удивлению Даниила Петр, казалось, не заметил отпущенной в его адрес шпильки. Он уже не выглядел сгорбленным стариком, носящим на плечах все грехи мира, каким он был всего пару часов назад. Вся фигура Петра выражала уверенность, решимость. Поступь была твердой, как у человека уверенного в будущем дне. Это немного испугало Даниила, ведь так выглядят люди, которым либо нечего терять, либо уверенные, что мир у них в кармане.

Москва встретила своих кумиров прохладным дуновением ветра, шумом одиноких машин, светом многочисленной иллюминации. Резкий контраст с душным баром заставил их остановиться, привыкнуть к такому неожиданному чувству внешней свободы. Шаг, еще шаг, молчание затягивалось, но оно уже не несло на себе печать обреченности, страха, неуверенности. Петр молчал, потому что не хотел расставаться с вновь обретенной уверенностью. Даниил молчал, потому что не хотел вновь обидеть друга.

Они вышли к старообрядческой церкви, уныло возвышавшейся среди моря рекламных огней, и Петр заговорил. Его голос с каждым словом становился все уверенней, слова превращались в стройные фразы, сквозившие теплом ушедшего.

С самого начала он запретил себе смотреть на Даню, пока не расскажет все. Боялся, что после этого не сможет совершить задуманное. Он шел и говорил, обращаясь в пустоту, адресуя слова человеку, которого любил, надеясь и гадая: услышит ли он их? Откликнется ли?…

- Я помню, как увидел тебя впервые, твои глаза цвета южного моря, непокорная челка вороного крыла, лукавая улыбка, чуть тронувшая мягкие губы. Я залюбовался тобой как красотой этого мира, лучи солнца, придавали тебе вид нереального фантома, мечты, которая заглянула в мое сердце. Кокетливо склоненная голова, чуть приподнятые плечи в невысказанном вопросе: «Я тебе нравлюсь?», тонкие пальца слегка поглаживающие воздух… В тебе не было искусственной невинности, все твое тело сквозило природной первозданностью…

Слушая Петра, Даниилу захотелось увидеть это неземное существо, описанное с такой любовью … и легким налетом благоговения. Но с другой стороны мысль, что Петр говорит о нем, о нем, каким Петя видел его тогда, и может ТАКИМ стал его воспринимать после той злополучной аварии – казалось ему дикой, нелепой, но вместе с тем по-детски наивной. Петр не замечал состояния Даниила, он был весь погружен в себя, он был там, где сумрак наступающей ночи уступал место полуденному зною, там, где ему улыбнулась сама судьба. Та встреча изменила не только его как человека, но на века заклеймила его бессмертную душу, которая с радостью покорилась внезапному рабству.

- Ты помнишь наш танец!? О нет, я и не стремился сжать тебя в своих объятиях, для меня ты была воплощением Афродиты. Наши руки такие сильные и красивые, были полной противоположностью свободолюбивым волосам, которые ерошил бесцеремонный ветер. Если те стремились на волю и хотели неизвестно чего, то наши руки, наоборот, как будто долго находились в разлуке. И теперь, найдя друг друга, они не могли, не хотели расстаться. Они сплетались и расплетались, дотрагивались одна до другой нежными, но сильными движениями и вновь чуть расходились, чтобы лучше присмотреться друг к другу. А потом из темноты пирующих кто-то подбросил бубен. Ты выбросила вперед руку и поймала предназначенный тебе бубен. Опустила его держа в правой руке и склонилась, выбросив вперед правую ножку. Бубен начал бубнить какую-то новую зовущую песню, извещая о своем выходе на арену или на сцену. Звук получился слегка приглушенным и прерывистым. Твой хитон, хитон прекрасного телесного цвета, тоже почувствовал себя участником танца. От него требовалось немного: только в нужные моменты, которые подсказывал Бубен, прилипать к отдельным частям твоего тела, оттеняя их, выводя из телесного мрака в прозрачность. И из темноты, из телесности, стали в бешенном темпе возникать, то округлая грудь, нет это уже не рука, а ягодица, или пупок, или лоно, или грудь. Все находились в полной власти Хитона и Бубна. Никто не мог бороться с настигшим их наваждением, они срывали хитоны друг с друга и искали себе пару… Бубен смолк и выпал из твоих уставших рук, я подхватил тебя, усадил к себе на колени, а ты, ты уснула, так и не отведав плодов своего волшебства…

«Впору и мне искать себе пару», - эта мысль со скоростью метеора промелькнула в воспаленном от желания мозгу Даниила. Чтобы хоть как-то прейти в себя от услышанного, и стряхнуть сладострастное наваждение, охрипшим голосом произнес:

- Не знал, что ты увлекаешься греческими вакханалиями.

Да, слова, слова…

Данила почувствовал удар в солнечное сплетение, который нанес друг, именно почувствовал, потому что осознать это - было страшно.

- Я тоже, - от этой фразы Петра веяло режущей слух констатацией …

«Чего?» - Данин мыслительный процесс был прерван, когда Петр сбил его с ног тяжестью своего тела. Низкая изгородь небольшой лужайки вокруг спящей городской пятиэтажки, стала удачной подножкой и ... оба молодых человека упали на пружинистый газон.

«Он жаждет ее/его, он мечтал о ней/о нем всю жизнь, он , он… он ненавидел себя за то, что доверился этому, этому …ублюдку, да именно, ублюдку… Да как он смеет всегда, всегда издеваться над ним, над его любовью, манить и уходить, обнадеживать и отказывать одновременно…

Да, да тогда она/он отказала ему в его любви и не просто, нет не просто так, а ради богатства, имени, положения в обществе и потом… потом… он ведь знал всегда знал, что для рыцарей, в долгих походах овладеть юным оруженосцем – это все равно что напиться воды, поесть, оправиться – просто элементарное удовлетворение требования здорового мужского организма… он припомнит ему все и неловкое признание любви, и первый робкий поцелуй, и смерть и боль и унижение и то, то … он ведь всегда оставлял последнее слово за собой. Всегда, всегда, и когда умерла, сбросилась со скалы, когда в Афины дошли неверные сведения о его смерти, это признание в вечной любви!, а ведь у нее уже были дети… к нему, к нему, который успел ее возненавидеть за нею саму!!!! И тогда, когда он избил его, избил до полусмерти, чтобы одному уйти в бой, с которого никто не вернулся… он… он ушел на смерть услышав проклятья которыми я его осыпал, грубую брань, напоенную ядом обиды … он … он позволил себе умереть без меня … Почему, почему ты такой эгоист и не позволил мне разделить с собой смерть также как я делил с тобой жизнь, почему ты всегда оставляешь последнее слово за собой????!!!!... Я люблю тебя, слышишь, ЛЮБЛЮ! А ты, ты.. почему ты не позволяешь себе быть счастливым?! Никогда, никогда … и даже сейчас ты все разрушил все… И я , я ненавижу … ненавижу себя за наивность, за надежду, за то, что ничему не научился, за то, что все простил, за свою мольбу о любви, за…за...бесконечность…»

От легкомысленных слов Даниила: «Не знал, что ты увлекаешься греческими вакханалиями» - у Петра внутри все похолодело, как будто на него вылили ушат холодной воды.

Он глядел на этот лихорадочно красный лоб, слегка прикрытый щеголеватой челкой, чуть сгорбленные плечи, трясущиеся в мелкой дрожи и… и этот полуоборот – вся фигура Дани в этот момент для Петра была ярким выражением едва сдерживаемого смеха (если бы он знал как тяжело Даня справлялся с наваждением, которое он же – Петр и подарил ему). Его охватила слепая ярость, ревность, обида, бессилие - все одновременно, обильно сдобренное желанием, любовью и …и… жаждой…

Вопреки больному рассудку тело само выразило то, что Петр так и не смог сказать… Удар, удар, тело, легкая небритость, кожа, дыхание, сладковатый запах табака, губы, красные – в крови, припухшие от боли… «Что я делаю?! Что делаю, нет, нет , надо, надо, нет… ненавижу… ублюдок… почему … ты… люблю… ЛЮБЛЮ…» Бессмыслица слетала с губ Петра, мужчины не плачут, нет – они просто бьют.

…Он уворачивался как мог от ударов, ожидая их, зная, что заслужил, и, понимая, что они нужны ему, может быть, больше чем Петру… Поймал себя на мысли, что даже завидует Петру за то, что тот мог, именно мог выразить все, ЧТО чувствует. Ему это было не дано - даже среди родных он все держал в себе...

Рука, сжатая в кулак, запаха свежескошенной травы, коснулась его губ – удар, кровь. Ведь он мог увернуться, мог, но этот запах заставил уступить инстинкт самосохранения чему-то, ЧЕМУ?

«… ненавижу… ублюдок… почему … ты… люблю… ЛЮБЛЮ…»

Когда пелена бешенства прошла, Петр увидел кровь и в ужасе отшатнулся. Неловко поднялся и, шатаясь, побежал прочь. Прочь от содеянного. От себя. Прочь в город, спящий и безучастный к урагану эмоций бушевавших в нем. Добежал до остановки, со страхом подумал о возвращении домой: "Вернуться в тепло, уют, окунуться с головой в бескорыстную любовь родных ему людей… Потревожить их покой растерзанными остатками души? Я с легкостью причиняю боль себе, себе и ему, ему! А им? – нет, не могу, не могу обидеть их таких чистых и доверчивых, ранимых и преданных и таких... таких неправильных… чужих..." Мысли, мысли как стая испуганных птиц метались в беспорядочной суете: "Дом, лавка, улыбка, запах свежего хлеба, нет... не помню... всплеск, вода, мельничные крылья... смех ... ушло...". Рука с сигаретой остановилась в сантиметре от лица, и задрожала. Петр ощутил запах травы, смешанный с кровью - этот аромат такой несвойственный бетонному мегаполису унес его далеко ... далеко в лес…

"Гулко застучало сердце, от напряженной расслабленности свело колени, неслышные шаги приближали его к цели... Миг, и копье уже торчит из шеи поверженной лани, пульсирующая кровь обжигает густую зелень травы и только она, она одна свидетельница смерти".

Звук останавливающейся машины вернул его в мир бытия, но обостренный нюх все же донес до хозяина всю гибельность окружения и всю нарастающую власть смерти в этой реальности. "Теперь смерть на охоте заставляет содрогаться и природу, на мгновение останавливая течение ее жизни". Загривком раненного зверя, почуявшего приближение неотвратимости, Петр ощутил присутствие того, кого меньше, нет, больше жизни хотел видеть!

…Опять что-то важное, истинное и потому жизненно необходимое ускользнуло от него в момент, когда Петр резко отпустил его и молча ушел. Нет, не ушел. Отполз, ускоряя шаг...

От навалившегося облегчения захотелось забыться, пролежать здесь до самой зимы, чтобы снег сахарным холодом отгородил его от ... нет, не от реальности, а от легкого до противности неуловимого желания оказаться сейчас в другом месте и, может быть, даже времени… И тут совершенно абсурдная мысль о собачках и газоне впихнула сознание в разбитое тело, сотрясая его от истерического хохота. Смех с привкусом крови срывался с разбитых губ и причинял очищающую боль: "Маша меня убьёт за грязные джинсы, агент - за побитую морду, мать - за то, что испортил подаренную куртку, ну... ну кто еще, эх ... я очень хочу этого, чем видеть эти зеленные глаза, затуманенные безысходностью".

Истерический хохот гулко отражался от заснувших окон, а свет ночных фонарей укоризненно освещал душевно-больного человека. Смех прекратился неожиданно от мысли о зеленых глазах: "Ведь он может сделать с собой что-то... взрослый человек, решивший открыться в надежде хотя бы на элементарное внимание, высказавший ему весь этот бред, не сочетающийся с реальностью вполне в состоянии сделать большее. Например, доказать свою правоту, совершив непоправимое, что..." - об этом Данила даже не хотел думать. Он резко встал, от чего закружилась голова, а в глазах появились разноцветные круги. Резкая боль в ноге доложила о потерях во время "сражения". Вывих лодыжки - вещь страшно неудобная, особенно когда надо бегать по городу и разыскивать потерявшегося человека. Одинокая машина, как подарок небес любезно остановилась рядом.

- Ограбили? Может в медпункт?

- Нет, легонько избили, ну ничего – заживет. Мне надо брата найти, поможете?

- Садись, а деньги?

- Потом рассчитаемся.

"Далеко он не мог уйти, просто не мог, а если взял машину, как я? Но ведь не было машин, не было. Только бы нашел, нашел, только бы успел!" Даниил узнал его сразу, почти интуитивно, ведь в сгорбленной фигуре, сидящей с ногами на лавке остановки, трудно было узнать Петра, такого, каким он и все окружающие привыкли его видеть.

- Остановите возле остановки, спасибо, сколько?

- Может подождать, а потом в медпункт?

- Нет, спасибо!

- Ну, тогда бывай, друг, удачи!

ОН впервые нарушил свое собственное правило: ночью подвез незнакомца, и что удивительно было в этом человеке что-то, отчего хотелось быть рядом, помочь поступить по-доброму, хорошему. С чувством легкого сожаления Он отъезжал от одинокой остановки, отмечая про себя трогательную похожесть ДВУХ на улице безмолвного города. От этого, почему-то, защемило сердце и захотелось услышать родной для него голос.

Даниил, прихрамывая, вышел из машины, постоял, чтоб справиться с накатившейся дурнотой и медленно, упорно переставляя покалеченную ногу, наперекор рождающемуся страху шел, шел отвоевывать человека у него же самого, шел в еще одно сражение, шел и … шел…

Петр поднял глаза, только когда руки Данилы опустились на его плечи, растерянно взглянул в лицо и зажмурился. Отвернулся: «Неужели это все я? Как я мог?»

- Прости меня, прости, - приобняв его за талию, и, прижав голову к его бедру, Петр стал самым счастливым и несчастным человеком на земле.

«Века, века я буду вспоминать твои изгибы под ладонью…»

Сегодня, уже в который раз, Петр заставал его врасплох. И вот сейчас это «прости», которое он предчувствовал где-то в подсознании, исходило скорее от объятий, в которые заключил его Петр, и слова лишь невзрачным эхом вторили им. «Все-таки, Петр чертовски плохо на меня влияет», - подумал Даня, когда осознал, что его тело не только простило Петра, но еще теснее прижалось к нему, стремясь тем самым залечить душевные раны его «друга». Разумом он понимал, что это все неправильно, неверно, что надо прекратить, но как это было приятно: перенести вес всего своего тела на плечи друга (ослабив боль в больной ноге). Пить его тепло, в контрасте с ночным ветром и … и не быть одиноким на этой улице, в этом городе, … во вселенной. Полностью отдавшись своим ощущениям, Данила не заметил, как уже сидел на лавке остановки и крепко сжимал в объятиях свое родное существо.

«И безумие поглотило нас обоих в пучине страсти…»

"Родное существо" - как это интересно: сначала коллега, потом партнер, затем друг, брат, а теперь вот - родное существо. Быстро же вы господин Страхов поддаетесь. Как вас, оказывается, легко соблазнить! Вы просто бесхребетный какой-то получаетесь: кто вас пальчиком поманит к тому и пойдете! А может это просто жалость?... Нет только не жалость, м-м-да, великий богатый русский язык, а популярный актер не в состоянии подобрать слов, чтобы оправдать эти объятия…, а может не надо... послать все куда подальше и просто быть самим собой. Просто наслаждаться минутой покоя и просто… просто… любить» Стук…стук… «А дальше, что будет дальше? Куда теперь?» Вопросы, вопросы выплывали стайкой лебедей, предвещающих...

Петр ощутил ответное прикосновение и погрузился в него всем своим существом, краем сознания отсчитывая секунды счастья. «Ему не нужны теперь были воспоминания прошлого, те минуты радости меркли перед реальностью, подарившей ему, только ему эти мгновения наивысшего восторга души. Удивительно, как несколько минут назад он был мертв, и вот теперь – одно прикосновение и он на седьмом небе от счастья. Ха: банальная проза жизни, знакомая сказка. Сколько еще ударов сердца нам отмерено для него».

Просыпающийся город освидетельствовал двух сидящих на остановке первым троллейбусом. Механический голос объявил остановку. Призывно распахнулись двери. Рогатое существо, немного подумав, с шипением их закрыло, закрыло и уехало. Уехало и оставило после себя … Пробуждение было мучительным, жестоким и неизбежным. Петр помог подняться Даниилу, бережно поддерживая его за талию.

- Человек, думаю лучше отвезти тебя в травмпункт, ты как думаешь?

- И как мы объясним мой интерфейс? Ты подумал? И почему «человек»?

- Но не могу же я тебя называть «родной» - это как-то… ну, ты понимаешь…

- Валяй! – Даниил усмехнулся своей фирменной улыбкой, скрывая смущение, вызванное обнаруженным созвучием их чувств, хотя так хорошо ему давно не было. "Да... ради этого можно было и потерпеть».

Тем временем Петр уже успел поймать машину и с изумлением узнал, что ближайший травмпункт находится в двух кварталах от остановки. Нежно, как будто это был беспомощный ребенок, Петр усадил Даниила в машину и с чувством удивительного облегчения сам уселся рядом с водителем.

Да именно облегчением, так как остро почувствовал, что можно жить настоящим, прошлая бесконечность была лишь багажом знаний, ощущений, но не безумным водоворотом… Петр ощутил себя по настоящему свободным от внезапной мысли: «Теперь все будет хорошо, и никак иначе, просто Х-о-р-о-ш-о!!!»