Я помню, когда увидел его в первый раз. Это был на следующий день после Сретения Господня. Было вьюжно и холодно. В такую погоду отчаянно не хотелось выходить из дома, но я был чрезвычайно рад и возбужден, потому как ехали в училище говорить о моем зачислении. МамА поручила Ташу заботам няни и тетки Ирины Дмитриевны, отец собрал все бумаги и велел заложить возок. А я был так счастлив, что не мог усидеть на месте и бегал по комнатам и что-то кричал, а мамА просили меня не делать этого, потому что Ташеньку уже уложили, и еще она переживала, что я вспотею, и потом на холодном воздухе простужусь. Наконец, мы уселись, и мамА заботливо закутала мои ноги в меховую накидку. Я помню, как тогда возмутился этой женской, как я считал, совсем несвоевременной заботе. Вьюга была сильнейшая и двигались мы медленно, наконец, подъехали к училищу. Долго шли по бесконечным коридорам, сопровождаемые высоким офицером в синем мундире, и я заглядывался на выправку, эполеты, вязь. У моего отца тоже был красивый мундир, но его гражданское уныние не шло ни в какое сравнение с военным романтико-героическим ореолом, которым был для меня окружен мундир этого офицера.

Нас пригласили в кабинет, где отец долго и шумно радовался встрече с седовласым, полным генерал-майором, а мамА помогала мне раздеваться. Я был ужасно обижен тем, что мамА делает это. Неужели она не понимала, каким беспомощным, каким совершеннейшим ребенком предстаю я перед моим будущим начальником, перед офицером. Потом генерал задавал мне какие-то вопросы. Сейчас я их уже не могу припомнить. А затем бесшумно проскользнул в дверь адъютант и доложил о приходе барона Корфа. Мой отец снова громко обрадовался и сказал генералу, что Корф его старинный друг, что одно время служил вместе с ним в одном ведомстве. Генерал велел пригласить Корфа.

Вошел невысокий худощавый человек в темно-зеленом сюртуке и сером расстегнутом пальто, а чуть позади отца держался ОН. Он сразу вцепился в меня взглядом. На башлыке таял снег, из-под него выбились черные пряди, а на ресницах длинных, каким-то чудом не растаяли снежинки. Так это было необыкновенно: белый снег на черном струящемся шелке из ресниц. Но более всего меня поразили его глаза. Ни у кого не встречал потом я таких глаз. Нигде не видел я такого абсолютно неприродного синего цвета. Плотного-плотного, совсем не прозрачного. Словно слились воедино и замерзли все моря и океаны, реки и озера мира. Взгляд этого темно-синего льда меня заморозил, и я стоял, очарованный его тяжестью и неподвижностью.

Потом отец подтолкнул его вперед и стащил одновременно с него башлык. Волосы у него оказались длиннее, чем были у меня, да и вообще у всех мальчиков, с которыми мне дозволяли общаться. Помню, меня чрезвычайно это позабавило. Отец представил его генералу и моему отцу. Владимир. Его звали Владимир. Он щелкнул каблуками и склонил голову. Волосы совсем закрыли его лицо. Когда он избавился от пальто, я смог разглядеть его лучше. Я сразу отметил его худобу и какую-то долговязость, нескладность, руки и ноги у него были длинные, и у меня сложилось впечатление, что он не знает, куда их девать. Потом родитель мой разговаривал с его отцом и начальником, а мы сидели на стульях, а между нами сидела мамА и крепко держала меня за руку.

Я видел, слегка склоняясь вперед, что он улыбался, и знал, что он смеется надо мной, что я этакий маменькин сын. Я пытался вытащить руку, но безрезультатно. Я откинулся на высокую кожаную спинку стула, и он сделал то же самое. Между спинкой и благородной осанкой моей матери было пространство, в которое я мог разглядеть его близко-близко. Не только тело, но и лицо его отличалось худобой, которую усиливали высокие скулы. Кожа была просто восхитительна, без единого изъяна, матовая и белоснежная. Помню, что нашел странным его лоб, каким-то вогнутым, что, впрочем, его отнюдь не портило. Он смотрел на меня, не мигая, своими завораживающими глазами, и рот был при этом полуоткрыт. Я нашел это таким трогательным и чувственным одновременно. Губы его были обветрены, и красная полоска по краю губ подчеркивала их болезненную чувственность.

Я сидел, молча любуясь этим прекрасным неподвижным лицом. Потом родители наши закончили разговор, нас подтолкнули друг к другу попрощаться. Глядя на меня исподлобья, он сделал шаг навстречу и протянул для рукопожатия руку, узкую, ледяную, несмотря на то время, что он провел в помещении. Я сжал его длинные нервные пальцы. Он никак не ответил на мое прикосновение. Лицо осталось безучастным. В последнее мгновение у самого выхода он обернулся на меня, вывернувшись из-под руки отца. Глаза его сверкнули, и все лицо его преобразилось, во внезапной совершенной улыбке показал он белые ровные зубы. В тот миг напомнил он мне синеглазого волчонка, черного, со злым весельем в сощуренных очах и хищным оскалом. Я так и не понял, было ли это приглашение к игре или вызов на драку.

17 июня 18**года
Предыдущая запись была сделана мною сегодня, несмотря на то, что описываемое выше событие имело место быть более четырех лет назад. В училище я так и не попал: отцу моему сделали предложение быть атташе при дипкорпусе в Англии. Поручение сроком на несколько лет, поэтому отец решил взять всю семью с собой. И мы уехали. И обучался я уже в Лондоне. А его часто вспоминал, все никак не мог забыть его глаз волчонка. Помню, когда гулял с матерью или сестрой в парке, то завидев мальчика хоть немного напоминавшего его скованными движеньями или цветом волос, я непременно подходил убедиться, что это не он. Или ходили в гости к какому-нибудь чрезвычайно важному лицу, живущему в огромном нетопленом доме, увешанному по стенам множеством картин, я останавливался перед какой-нибудь из них, где был написан ребенок и искал сходства с ним. Мне почему-то стало казаться со временем, что я его никогда и не видел, что я его выдумал, такого синеокого, нескладного, белокожего, непрозрачного, такого нереального. Мой придуманный Владимир Корф.

А сегодня, спустя несколько лет я встретил его опять. Боюсь, что он не признал меня, хотя, казалось, я не слишком уж изменился. Но что стало с тем худым мальчишкой с волчьими глазами, с длинными руками и тонкими запястьями, такими тонкими, что можно было обвить их кольцом из указательного и большого пальца? Какие-то четыре года изменили его до не узнаваемости. Я сидел на скамейке в парке училища. Там за оградой было жарко и душно, и пыльно, а здесь под тополями прохладно и тенисто. Бегал с диким визгом, изредка одергиваемый воспитателями, младший курс, неторопливо прохаживался по узким дорожкам старший. Я ожидал отца. Он беседовал с новым начальником. Я упросил отца, чтобы меня все-таки отдали на военную службу. Он появился на дорожке внезапно. Стал еще выше, худоба исчезла, уступив место стройности. Скованность и резкость движений сменилась неуловимой грацией и изяществом, его жесты перестали напоминать графический рисунок, а стали плавными, мягкими. Пропали впалые щеки, придававшие ему болезненный, изможденный вид. Чудной округлой формы скулы убегали вверх, к уголкам глаз, а оттуда к вискам, создавая неизъяснимо прекрасную, невидимую линию идеальной красоты, которую так часто не могут схватить и передать полотну художники: невозможно поймать то, что всего лишь миг, что подвластно лишь взгляду, и то не каждому, и воображению. Никогда не сможет человеческая рука и его краски создать то, что лепит Создатель. Нежным атласом взмывали над ресницами брови. И белая, не знавшая загара кожа, сияла бесконечной свежестью и юностью.

С удивлением обнаружил я, что худые и, державшиеся, словно на шарнирах, ноги и руки, обросли мускулами, исчезли острые ключицы и плечи. Гибкий и тонкий в талии, он еще более усиливал собственную хрупкость. И весь он, от тяжелой головы с прелестной ямочкой на подбородке, до пят своих безукоризненных длинных ног, был сплошное совершенство. Когда он прошел мимо меня, то оборотился лишь на мгновенье, так зрение наше помимо воли фиксирует что-то незначительное, но важное. Цивильное платье - редкость в этих стенах. Я вновь почувствовал на себя взгляд его уникальных глаз. И всего лишь за мгновенье, превратившееся в вечность, разглядел в них узор, что не заметил в первый раз. Быть может, он появился позднее. Словно это были не глаза, а неграненые камни, словно их достали со дна давно исчезнувшего океана, они были темно-синий лед с дивным звездным рисунком по окружности. И когда он распахнул их, широко, со стремительным взмахом ресниц, то я будто попал в другой, звездный мир. И эти два искрящиеся холодным цветом погасших миллионы лет назад светила были для меня недостижимой целью

15 сентября18** года
Он действительно не признал меня. Меня взяли в то же училище, где учился и он, но курсом младше, потому выяснилось, что многих дисциплин я не успел пройти в Лондоне. Мы столкнулись с ним в коридоре. Он прошел мимо, не заинтересовавшись ничуть новым младшекурсником, коих множество было вокруг него, а я долго смотрел ему вслед, даже когда он скрылся в другом коридоре. Меня терзала досада, оттого, что долгих четыре года меня мучили воспоминания от скоротечной встречи с ним, а он даже не запомнил меня. Но на обеде в тот же день он подошел ко мне, оторвавшись от группы подростков, глядевших на меня с интересом. Несколько секунд стоял молча, откровенно рассматривая меня с ног до головы. Я весь залился краской смущения. Было невыносимо видеть так близко его диковинные глаза. Потом он спросил меня, без всяких обиняков и извинений за свое не слишком пристойное поведение, «не родственник ли я Оболенским». Я кивнул ему в ответ, не в силах разомкнуть в мгновенье пересохших губ. Тогда он спросил меня «не Репнин ли я?» Я снова кивнул, не в состоянии оторваться от гипнотизирующих меня глаз, оживляющихся с каждым моим кивком. Синий лед заискрился, заскользил по мне. Тогда он схватил мою руку и сжал ее больно. Я удивился силе, скрытой в этих изнеженных пальцах. И продолжая сжимать мою руку, он сказал, что он Корф, и поинтересовался, помню ли я его.

Мне хотелось, чтобы ему стало так же обидно, как и мне, и уж было, решил соврать ему, что ничуть его не помню. И тут увидел неприкрытую иронию в его глазах. Я понял, что он чувствует, что я хочу солгать ему и видит, по-моему зардевшемуся лицу, что я помню его преотлично. Я досадовал, что сейчас он смеется надо мной так же, как смеялся в нашу первую встречу, когда моя мать держала мою руку. Не дожидаясь ответа, он внезапно обнял меня и заговорил быстро, что «чрезвычайно рад меня видеть», что «эвона, какой я вымахал богатырь», просил «кланяться отцу моему и матушке». И все это не выпуская меня их стального кольца своих рук. Я смутился окончательно, ноги мои подкашивались, я был близок к обмороку. Он, наконец-то, отпустил меня, и, сказав что-то, что я уже не понял, отошел к приятелям своим. А я упал на лавку и стал жадно допивать оставшуюся после обеда воду. В голове у меня стучало и звенело, и я сам удивлялся, как он смог довести меня до такого состояния.

20 сентября 18**
Сегодня был последний день бабьего лета. Я просидел до вечера в классе. Был наказан. А наказали-то по глупости. По моей же. Оставили без обеда. Было душно невыносимо. Я сел на подоконник и крошил мел. Двор был желто-багряно-красный. Я более осень люблю, чем все остальные времена года. За краски. За особую поэтичность. За дождь. За какую-то надрывность, разлитую в воздухе. Мое лирическое настроение было нарушено громкими воплями. Во двор с метлами и невообразимым гиканьем выбежал его курс. Спустя какое-то время я увидел его среди других мальчиков. Им, очевидно, было поручено подмести двор. Со всем свойственным юности усердием они принялись гонять листья по двору. Но вскоре им это наскучило, и, взобравшись друг на друга, они стали бегать, кричать, падать в золотистые ворохи собранных недавно листьев. Он уронил на кучу уже пожухлых и мятых, но все еще хранивших зеленую сердцевину лета листьев, своего товарища, до этого молодцевато и горделиво объезжавшего его. С радостными вскриками стал засыпать его листьями, а тот, другой, невысокий и в очках, отбивался и в свою очередь пытался уронить его. Мне было радостно и одновременно где-то с уколом ревности наблюдать за их щенячьими играми. Мне бы хотелось, чтобы не своего товарища, а меня он забрасывал сухими свернувшимися листьями, с меня снимал осторожно, с заботой очки, чтобы не раздавить их. Пусть я не ношу очки, я бы стал, только, чтобы это было.

А потом вдруг хлынул дождь. Словно лето, рыдая, прощалось с ними, словно желало загнать их под крышу и заставить грустить и плакать и думать о себе. А они, неблагодарные, обрадовались еще больше. В миг промокших рубашках, они носились, словно сумасшедшие, налетали друг на друга, сбивали с ног, падали в грязь и катались там. А он стоял, раскрыв рот, и жадно ловил дождь губами. Вода лилась с него ручьями. А потом вдруг сорвался, побежал, срывая на ходу рубашку, упал в грязные листья и стал стягивать набравшие воды ботинки. Тот, невысокий, последовал его примеру. И вскоре все кадеты бегали полуголые. Закатав черные, явно неподходящие ему по размеру, форменные брюки, он бегал за своим сокурсником по мгновенно образовавшимся лужам, а холодный, упругий, злой дождь хлестал его по сильной спине, округлым плечам, рукам. Я смотрел, потеряв стыд, на ложбинку позвоночника, убегающую вместе с водой вниз, вниз, к хрупким, с выступающими беззащитными косточками, мальчишеским бедрам, на тонкую талию, одной изящной удлиненной мышцей, спускающейся от ребер к бедрам, на вогнутый, впалый живот, твердый и мускулистый.

Я мысленно опрокинул его на эту грязную холодную промокшую землю вперемешку с листьями, заставил обхватить руками ноги под коленями и поил этот причудливый прекрасный сводящий с ума своим совершенством и не осознаваемый им самим своей чувственности цветок осенней водой и прохладой. И тут подчинясь будто бы моим грешным желаниям, он поскользнулся и упал вперед, протягивая руки, чтобы смягчить падение. И, о, ужас, я словно в дурном сне увидел, как он ударился головой о чугунные прутья решетки. Его сильное, с выпуклыми длинными мускулами тело вдруг обмякло, он не шевелился, подбежавшие его товарищи перевернули его, и я увидел, что глаза его закрыты, а дождь смывает с лица кровь и грязь, и прилипшие листья. Его друзья что-то кричали, и били его по щекам, и встряхивали его, и вытирали своими рубашками кровь с его побелевшего разом лица. А она все бежала и бежала из рассеченного лба. Мне стало совсем дурно, и я упал с подоконника.

23 сентября 18 **года
Вот уже третий день, как я лежу в госпитале. Скука неимоверная. Доктор не велит вставать и никого не пускает ко мне. Только вчера на четверть часа приходил Андрюша. Он был испуган и так много говорил, что у меня разболелась голова. Я успел лишь попросить передать тетрадку да предупредил, чтобы о происшествии все молчали. Сам не знаю, как все произошло... Это было так здорово - носиться по опавшим, но еще не жухлым осенним листьям, а потом мокнуть под прохладным осенним дождем, подставляя под струи разгоряченное лицо. Хотелось бежать... летать... Впрочем, довольно заниматься самообманом. Ведь я стал писать лишь для того, чтобы избавиться от этих навязчивых мыслей, преследующих меня вот уже второй день - стоит мне только проснуться (благо сплю я сейчас по-многу), избавиться от мыслей о Нем. Разобраться в себе.

Когда отец перед моим отъездом сказал мне, что «теперь со мной будет учиться племянник князя Оболенского и он желал бы видеть нас друзьями», я сразу вспомнил о ком идет речь. Мы с отцом ехали в карете, и он все растолковывал мне, какая это огромная честь - учиться в Александровском кадетском корпусе. А я все думал о том, что хотел бы уехать в Индию. Я читал о ней в одной из книг, которые постоянно выписывает отец. В кабинете начальника уже были какие-то люди. Высокий господин и красивая дама. Она держала за руку мальчика. Хотя больше он был похож на девчонку в мужском платье... Нет. Он был похож на херувима, одного из тех, которые изображены на картинах в нашем особняке: маленький, пухлый, розовощекий, с копной светлых вьющихся волос... глаза... зеленые, словно весенняя листва, опушенные густыми темными ресницами, загнутыми как у девчонок... Но больше всего меня поразило их выражение - он смотрел так открыто и доверчиво, восхищенно и восторженно, словно все в этой жизни видит впервые. И рука... ладонь оказалась очень теплой, почти горячей. Такими теплыми были руки лишь у нескольких людей, которых я знал...

На курсе Миши Репнина (так звали того мальчика) не оказалось, зато в моем классе был Андрюша Долгорукий, и вскоре я позабыл о мальчике-херувиме. В этот раз его снова не оказалось на нашем курсе. А младшекурсников я не знал - никогда не обращал на них внимания. Но я искал. Искал и не находил. А потом увидел его на обеде. Я вдруг понял, почему не мог узнать его раньше. Я ожидал увидеть того давнишнего мальчика-херувима: маленького, пухлого, с кудряшками. А передо мной стоял высокий, вровень со мной, юноша. От пухлости и упитанности не осталось и следа - у него были осанка и фигура хорошо тренированного гимнаста. И в плечах он был шире. Волосы стали темнее - цвета спелой пшеницы, и кудряшки исчезли... Только глаза (именно по ним я и узнал его) оставались такими же: ясные, глядящие доверчиво и с восхищением. Когда я подошел к нему и спросил, «не Репнин ли он, и помнит ли меня?» - Миша страшно смутился и покраснел. Почему-то, мне сразу захотелось успокоить его, поэтому я по-братски обнял Мишу и стал говорить что-то о его родителях, а напоследок сказал, что всегда буду рад помочь ему. Мне почему-то захотелось защитить его ото всех разочарований и в то же время вдруг возникло злое желание сделать что-то, чтобы доказать ему, что ТАК на все смотреть нельзя. И вот уже два дня меня мучит мысль, что же такое видит он, что его так восхищает...

24 сентября 18**года
После нашего первого разговора он так и не подошел ко мне ни разу. И сейчас… Наверное даже не заметил моего отсутствия... Что ж, значит, я ему не интересен... плевать на то, что папенька хотел нас видеть друзьями.

25 сентября 18**
После того несчастного случая во дворе, я его не встречал дней пять. Может шесть. К сокурсникам его подойти и спросить робел. Ходил все эти дни будто оглушенный. Все мучился «Что с ним?». Нет, знал определенно, что он жив, иначе бы все училище об этом судачило. В госпитале. Или дома в увольнении, где ж ему еще быть. А еще мучился не только из-за страха за него, но и из-за стыда. Все казалось мне, если б не мои греховные помыслы…Я даже на исповедь отпросился у начальника отделения. А после исповеди вечером, он зашел вдруг в нашу спальню. Бледный, похудевший, белая повязка на голове и концы бинта так кокетливо повязаны над лбом. Он с караула шел. Ему, видимо, поручили позвать кого-то. Сразу с порога он громко прокричал имя курсанта, которому надлежало явиться к начальнику отделения. А я как увидел его, обомлел и сидел, не шелохнувшись. Он уже развернулся, было, на каблуках, чтобы уйти, но как всегда у него получалось, он отметил меня боковым зрением. Сказал, будто сильно удивившись: «Ба! Репнин!» - и пошел широкими шагами мне навстречу. И спросил разрешения присесть рядом со мной. Сел. А потом, поймав мой испуганный взгляд у себя на лбу, и истолковав его как вопросительный, со смехом стал рассказывать, что «стоял несколько дней назад в карауле с товарищем, а ночью напали на них турки-янычары, злые, низкорослые с кривыми саблями и в пестрых одеждах», и что «в неравном бою он был ранен врагом», что «потерял много крови, но товарищи спасли его и атака была отбита».

Говорил, а сам внимательно, лукаво и насмешливо смотрел на меня. Я понимал, что это он не смеется надо мной, а что действительно полагает меня наивным и восторженным и верящим во всё курсантом-младшекурсником. И забывает совсем, что я возрасту с ним одного буду. И что я видел все, хоть он этого и не знает. Он задумал повеселить меня, а я разозлился от того, что он меня всерьез не воспринимает, и о ране своей опасной так шутит. И расхрабрившись от этих мыслей, неожиданно для себя и него спросил вдруг: «не метлами ли они отбивали атаку турков?» Спросил и осекся. Он замолчал, подобрался, глаза сузил и посмотрел на меня так, как смотрел в первый раз, когда мы встретились. По своему, по особенному, по волчьи. От глаз его остановившихся на мне страшно стало. Он схватил меня за плечи, и, встряхивая как куклу, заговорил быстро: «Ты это видел? Отвечай! Ты это видел?» Мой сокурсник, увидев, что что-то происходит, позвал его по имени. Он оглянулся и ослабил хватку. Я вырвался и убежал.

Сегодня я, наконец, его увидел снова. Шел из караула, и надобно было вызвать кого-то из младшего курса. Он сидел на своей постели, поджав ноги, и листал какую-то тетрадь. Я хотел было незаметно уйти, но тут Миша оторвал взгляд от страниц и посмотрел на меня. Я не смог развернуться и выйти. Мне вдруг так захотелось подойти и заглянуть в эти темные омуты глаз, может быть увидеть в них ответ на мой вопрос… Но подойдя, заметил, с каким страхом он смотрит на мою повязку, во мне снова появилось желание успокоить его. Развеселить. Я присел рядом и принялся рассказывать ему веселую историю, сочиняя на ходу, как я отбивался от турков.

Так глупо я еще никогда себя не чувствовал… Он знал… Оказывается, он все видел. Неужели он шпионил? А если проболтается? Не понимая, что делаю, я встряхнул его, мне хотелось трясти его до тех пор, пока не слетит эта маска невинности, прикрывающая лживую сущность соглядатая и доносчика … хорошо, что меня отвлекли…

27 сентября 18* года
Меня все мучит тот же вопрос - неужели этот солнечный мальчик, сотканный из света, на самом деле обладает низкой душой доносчика? Не могу в это поверить. Не хочу… Боже! Неужели внешность ангела и ангельскую душу невозможно совместить в одном теле? Надо непременно выяснить.

30 сентября 18* года
Он избегает меня. Это ли не доказательство его вины? Но почему же мне так плохо, так мучительно больно! Это не дает мне покоя. Кажется, Андрюша заметил. Наверняка он догадался.

2 октября 18**
Теперь я уже не искал встречи с ним, а избегал. Я все не мог понять, отчего он так на меня обозлился? От того, что я так неловко пошутил или от того, что раскрыл его тайну. Я спрашивал сокурсников, знают ли они что-нибудь о ранении Корфа. Все отвечали мне шепотом, что ничего неизвестно и что это держится в секрете, но одно доподлинно известно, что ранение получено не в результате драки или от удара каким-нибудь оружием. Я полагал, что надо подойти к Корфу и сказать ему, что я не собираюсь болтать о том, что видел. Но всякий раз оставлял эту мысль, когда вспоминал его холодные колюче-звездные глаза. Я боялся, что после того, как я скажу ему о том, что ему не стоит опасаться меня, он вдруг спросит, зачем я следил за ним из окна. Что мне ответить ему? Я явственно ощущал, как мое порочное золотосентябрьское желание проступает у меня на лбу, в глазах, губах. Я весь холодел при мысли, что он догадается, почему я смотрел. О, он догадается, в этом я уверен.

Один раз я почувствовал на себя внимательный пристальный взгляд. Обернувшись, я увидел, что это его друг, невысокий и черноволосый, в очках. Кажется, князь Долгорукий. Я понял, что он собирается подойти и спросить меня о чем-то. Быстро встав из-за стола, я вышел из столовой. Я старался опаздывать или вовсе не приходить в те места, где бы я мог встретить его. Командиры отделения меня все время ругали, а потом и вовсе в наряды ставили. Чему я был несказанно рад. Как возможности не встречаться с ним.

Однажды вечером один из офицеров попросил меня принести из гимнастической залы какой-то очень необходимый ему инвентарь. Взяв ключ, я прошел узкими коридорами к зале, где несколько часов фехтовал. Одержал несколько побед в поединках и был чрезвычайно доволен собой и горд от ласковой похвалы учителя. Тронув дверь, я понял, что она не заперта. Я удивился, но все равно вошел и сразу направился к дальней стене, где лежали те самые вещи, необходимые учителю. И услышал: «Вечер добрый, Репнин!». Несколько минут я стоял, не оборачиваясь. Прижимая к себе и рапиры и канаты и еще что-то, я лихорадочно соображал, что же мне делать. Затем резко повернулся и, стараясь даже не смотреть в его сторону, а он находился в темной неосвещенной части залы, возле двери, я почти бегом направился к выходу. Он выскользнул из темноты. Большой белый гибкий и опасный зверь. Просунул в ручку какой-то из снарядов и прижался к двери. А потом безмолвно заскользил ко мне. Я сначала также без слов пятился от него, все также прижимая вещи к груди, а затем неожиданно для него бросился вперед, он отшатнулся, а я рванул прямиком к двери. Но она, проклятая, была заперта, а мои руки заняты.

Я почувствовал, как стальная рука вцепилась в ворот рубахи, и она затрещала, когда он рванул ее на себя, грубо разворачивая меня. Рапиры выпали. Он ловко подцепил одну из них носком ботинка, и, подкинув вверх, поймал ее и, взяв одной рукой за эфес, а другой возле острия, прижал к моей шее. Затем, все так же вжимая меня в стену, стал поднимать её вверх. Я был вынужден подтягиваться вверх, вслед за этой импровизированной удавкой. Когда я стоял на носочках, едва касаясь земли, он удовлетворенно хмыкнул и чуть ослабил давление. Он смотрел на меня снизу вверх и я чувствовал, как пожирали, наслаждаясь, мой страх и ужас, его глянцевые невообразимо синие глаза из темноты. Я старался не смотреть в его глаза, а смотрел выше, на замусоленную повязку. Чуть севшим голосом он спросил, почему я его избегаю. Насколько мне позволила душащая меня рапира, я ответил, что он ошибается, что я ничуть его не избегаю. Тогда он попросил рассказать, что я видел в тот день, когда он расшибся.

Я, изнемогая от этого допроса, его рук, в которых была скрыта прямо таки тигриная сила, с которой он без жалости вдавливал меня в стену, от его покрытых синим морозом глаз, рассказал все, что видел. Он слушал меня внимательно. Спросил: рассказал ли я кому-нибудь об этом. Я, насколько мог двигать шеей, помотал отрицательно головой. Корф сказал, что я дальше должен молчать. А потом добавил, что за этот несчастный случай могут наказать одного хорошего человека, офицера, который должен был следить за ними. А его не было в тот день во дворе. Затем, позволив, мне стать на ноги, но не убирая оружие от горла, поинтересовался всё ли мне понятно. Я кивнул. Напряженный лоб его разгладился, и на обескровленных губах мелькнуло подобие улыбки. Он приблизил ко мне лицо, я почувствовал его чистое дыхание. «А зачем Вы наблюдали за нами, князь?» - услышал я роковой вопрос. Я закрыл глаза, я задышал глубоко, чтобы успокоить стучащее, словно безумное, сердце и сказал, что в тот момент я оказался в классе и подошел закрыть окно. Наступило такое молчание, что я бы решил, что он ушел, если бы не рапира, впивающаяся в мое горло кровожадно. Через несколько секунд я почувствовал где-то у себя на губах его ответ: «Вы все лжете, Репнин». Убрал оружие. Подхватил меня, ослабевшего от напряжения, усадил возле стены. И, открыв дверь, скрылся во мраке коридоров.

Он не виновен! Спасибо тебе, Господи! Я не знаю, почему он следил за нами, наверное, просто завидовал, как часто младшие завидуют играм старших, но я уверен, что не для доноса. Я снова испугал его… Что он мог подумать обо мне, когда в темном гимнастическом зале я так жестоко обошелся с ним? Ужас и отчаяние, отразившиеся в его глазах, когда я прижимал его к стенке рапирой, будут преследовать меня всегда… Но самое мерзкое во всем этом (только здесь я могу и должен себе признаться) мне это нравилось… Я наслаждался, я упивался, я купался в его страхе и беспомощности… Меня это пугает. Неужели я и вправду чудовище, как сказал однажды отец?

10 октября 18** года
Я все еще веду дневник. Раньше мне казалось, что это занятие только для девчонок. Но только здесь я могу быть честным с самим собой. Только здесь я могу высказать все то, чего не расскажешь Андрюше. Мы просто здороваемся. Я не могу подойти к нему… Не знаю как мне посмотреть в его чистые, ясные глаза…

12 октября 18** года
Мы почти не видимся. Он все еще носит повязку. Проходя мимо, он кивает мне головой, и тут же бросается в объятия к Долгорукому и другим своим товарищам, и уходит. Невыносимо.

30 октября 18**
Сегодня с него сняли повязку. Я уже не мог сдерживаться и подошел поздравить его с излечением. Он натянуто мне улыбается и жмет протягиваемую руку. Холодные глаза затянуты какой-то пеленой, лицо ничего не выражает. Извинившись, он спешно покидает меня. Ненавижу.

Сегодня сняли повязку. Шрама почти не видно. Жаль. Отец всегда говорит, что шрамы украшают мужчин. Наверное, Миша святой. Он простил меня. Сегодня он подошел ко мне и поздравил с окончательным выздоровлением и был совершенно искренним. А я… я не выдержал этого открытого взгляда и ушел.

1 ноября 18** года
Дал себе слово забыть про него. Не думать, не вспоминать, не призывать, не разговаривать, не смотреть, не сострадать. Забыть. Изгнать. Проклясть. Покончить с этим наваждением. Вырвать из сердца этот образ, забыть глубину и непрозрачность этих глаз, стереть из памяти эти капризные губы. Его нет для меня………….. Кому я лгу? Я не могу. Не могу.

Кажется, я схожу с ума. Я все время ищу его – во время обеда, в библиотеке, на плацу. Я знаю, что князь четыре года провел с родителями в Лондоне. Наверняка он в совершенстве владеет английским. Я слышал, как учитель хвалил его. Может попросить его быть моим наставником. Индия ведь колония Британии. Я снова себя обманываю. Мне безразлично, чьей колонией является Индия. Просто я хочу быть ближе к нему. Хочу получать ту частичку тепла, что так щедро он дарит всем вокруг, хочу научиться, так же как и он, удивляться и радоваться жизни…

8 ноября 18** года.
Сегодня его День Ангела. День Архангела Михаила – Покровителя рода человеческого, Предводителя Небесного Воинства. Он сидел грустный на подоконнике, смотрел на дождь и о чем-то думал, задумчиво водя пальцем по стеклу. Казалось, что он выводит буквы. О, как бы мне хотелось, что бы это было мое имя! О чем он думал, о чем печалился? Наверное, он привык к поздравлениям в кругу семьи и скучает по дому. Мне очень хотелось подойти к нему, но я не смел… А потом караульный принес ему письмо. Это было чудо – видеть, как вдруг просветлело его лицо и улыбка … такая детская, открытая. Кажется даже погода заметила – сквозь тучи стали пробиваться солнечные лучи, и вокруг стало светлее…

25 ноября 18** года.
Делать записи в дневник уже стало потребностью. Я не могу все это носить в себе. Я тайком пробираюсь в гимнастический зал и смотрю на него. Он, как и я, стал любимым учеником нашего мсье Дюваля. Я готов часами следить за игрой мышц на его безупречной спине, обтянутой влажной от пота сорочкой. Когда Миша неверно направляет удар, мне хочется подойти к нему, сжать эфес рапиры своей рукой, чтобы почувствовать тепло его пальцев… обнять за тонкую талию и прижавшись к его спине вдохнуть аромат его волос… Почему-то мне кажется, что они должны пахнуть спелой пшеницей, летом, солнцем… Но я не могу. Мне страшно, что может снова возникнуть желание испугать его, уничтожить этот свет, что он излучает… и что я снова буду этим наслаждаться.

30 ноября 18**
Я думал, если я не буду писать о тебе, так будет легче. Не стало. Каждый день, когда снег пытается укрыть собой этот темнеющий город, каждую ночь, когда промозглые сумерки входят в училище, я думаю о тебе. Почему? Я не знаю. Ты мне снишься. Я просыпаюсь, и ничего. Ничего не изменилось. Я думаю о тебе. Я произношу твое имя как молитву, как заклинание, которое может спасти меня от тебя же. Если бы я мог сказать тебе когда-нибудь «Иди ты к черту, Корф!» и был свободен от тебя, от твоих заколдованных очей, я был бы счастливейшим из смертных. Но, если бы ты знал, какие на самом деле слова я тебе хочу сказать. О, если бы ты знал. Но я их никогда не произнесу.

2 декабря 18** года
Вот уже несколько дней я его не вижу. Меня это очень тревожит. Андрюша сегодня, словно невзначай, обронил, что мой знакомец Репнин заболел. При этом он слишком внимательно смотрел на меня. Пришлось сделать вид, что дерущиеся из-за крошек воробьи за окном, интересуют меня более, чем здоровье князя. Я больше не могу ждать. Я должен его увидеть. Я должен знать как он там. Должен удостовериться, что с ним все в порядке.

Не знаю, как я дождался отбоя. Тихо, боясь разбудить товарищей, я выбрался из спальни и прокрался в лазарет. Благо – он находится в нашем корпусе. Двери туда никто не запирает. Он был один. Пшеничные волосы рассыпались по подушке. Лихорадочный румянец на щеках – я догадался об этом только по тому, что в бледном свете луны, скулы были темнее. Рот слегка приоткрыт (очевидно, он просто не мог дышать носом) – это придавало ему трогательный вид ребенка. Одеяло сбилось в сторону и почти сползло на пол. Я поправил одеяло и сел на соседнюю койку, не в силах отвести взгляд от его лица.

Даже во сне с него не сходило выражение полного доверия к жизни. Лишь изредка он хмурился, словно не мог во сне решить какую-то задачу, и тогда между двумя прямыми бровями пролегала легкая складка. Я не смог совладать с желанием разгладить ее. Откинув прядки волос, я осторожно провел рукой по его челу, пальцем очертил брови… Лоб оказался сухим и горячим. Кажется, я все же потревожил его. Миша вдруг открыл глаза, посмотрел на меня затуманенным взором, не узнавая, и снова уснул. Но хмуриться перестал… А я сидел, глядя на него и очнулся лишь, когда за окнами засерело. Еле успел вернуться в спальню до подъема.

12 декабря 18** года
Андрюша все беспокоится, почему у меня такой бледный и вялый вид… Пришлось сослаться на чрезмерную занятость уроками. Не могу же я рассказать ему, что почти каждую ночь, словно вор, пробираюсь в лазарет и сижу у постели князя Репнина. Боясь и надеясь, что он проснется и увидит меня. Иногда он во сне улыбается. В эти минуты я счастлив. Когда-то Варвара рассказывала мне сказку об аленьком цветочке. Я чувствую себя чудищем из этой сказки, оберегающим свой цветок. «Миша, мой Мишель…» - я буду так теперь называть тебя в этих беседах с самим собой…

14 декабря 18**
Провалялся с инфлюенцией две недели в лазарете. И был по-настоящему счастлив. Я не видел тебя и был спокоен. Лазаретский лекарь давал мне какие-то порошки, и от них меня тянуло в сон. Провел две недели в полудреме. Проваливался в мутную зыбь, где не было тебя. Как полюбил я это серое забытье без сновидений, без красок, без звуков. Иногда даже мечтал, чтобы ты пришел ко мне именно в таком сне, такой бесцветный, покрытый столетней пылью, чтобы глаза твои лучистые были погребены под песками, а в белоснежную кожу изъело время. Как знать, быть может, сердце мое отпустило бы тебя. Как знать.

15 декабря 18**
Ты даже не заметил, что я так долго отсутствовал. Ни тоски, ни удивления, ни радости не заметил я в твоем взоре, когда ты протянул мне вялую руку. Сентябрьское желание, октябрьская страсть, ноябрьская боль вновь вернулись ко мне, чтобы мучить меня с удвоенной силой. Ты мое страдание, мои потери, мои утраты, мои сожаления и несчастья стоял передо мной и не знал, как сильно я желаю сжать твои пальцы. До боли, до хруста, до крови, до шока. Чтобы восковое равнодушие на твоем лице сменилось на боль, чтобы исказило оно хоть на миг твои совершенные черты и снизошло до меня. Отчаявшегося. Заблудившегося. Утратившего надежду. Никто и никогда не забирал у меня столько, сколько ты отнял у меня. И никому и никогда я не отдавал столько, сколько подарил тебе. Я так тебя ненавижу. Я так тебе благодарен. Если бы я мог не знать тебя… Если бы я мог повернуть вспять время, и отложить, отсрочить, отменить поездку 16 февраля 18** года в это училище. Я не столкнулся бы с тобой, я не увидел бы тебя, я не знал бы тебя. Я был бы как твои товарищи, беззаботным, веселым, я не писал бы дневник, я не думал о тебе в карауле, в классе, в наряде, в библиотеке, на плацу, в зале, на свиданиях с родителями, в спальне, в кабинете начальника училища. Я был бы как все. Я не л…….(зачеркнуто) бы тебя.

Он выздоровел. Я счастлив – теперь его глаза вновь сияют, и я смогу наблюдать, как он фехтует, как читает. Я несчастен - теперь я не смогу быть к нему так близко.

19 декабря 18** года
Почему-то он все время один. Неужели у него нет друзей? Я завидую его сокурсникам. Как же им повезло – они могут ежечасно, ежеминутно быть рядом. Как могут они так свободно принимать или отвергать тот дар, что он им преподносит самим своим присутствием…

20 декабря 18**
Я не безразличен ему!!!!! Слышишь, Небо?!! Я не безразличен ему! Ему есть дело до меня!!! Я смущен. Все вышло так дико, так странно. Я стыжусь поведать это даже дневнику. Я бы мог умолчать, потому что до конца жизни я не забуду этого. Но…… я хочу пережить это снова. Боже, что со мной?

Никогда бы не подумал, что в нашем училище существуют такие ужасные традиции. Просто дикость средневековая и жестокая. Я оказался тем непосвященным, который должен был пройти свой круг ада. Как все. Ради его слова я пройду все существующие. Это случилось прошлой ночью. Однокурсники мои подбили меня на шутку. По отношению к нашему кастеляну. Старику ужасно вредному. Решили заколотить дверь в его каморку. Я к подобным шуткам не привык и не люблю измывательств даже над неприятными мне людьми. Но в отделение я вливался с трудом. Даже спустя полгода нашего тесного пребывания плечом к плечу, я оставался чужаком для них. Поэтому я решился пойти с ними, чтобы доказать свою причастность к их дружбе.

Выбрались ночью из спальни, крадучись, как воры, спустились на первый этаж, завернули под лестницу и по длинному коридору побежали к каморке кастеляна. Все босые, в одних рубашках. А на дворе декабрь и коридоры все выстывшие, на стенах иней, на окнах лед. Мы бежим и не переговариваемся. Когда мы добежали до конца коридора, несколько мальчиков остались у лестницы для караула, а меня попросили караулить черный ход. Я изумился для чего бы это. Кому придет в голову зайти в училище через черный ход ночью? Но однокурсники схватили меня и потащили меня к двери, только сейчас я заметил, что некоторые ребята не в ночных рубашках, как остальные, а в брюках и ботинках и кто-то даже в не застегнутом мундире.

Дверь черного хода со скрежетом отворили, и все, кто, был более или менее одет, на руках выволокли меня на заснеженный двор. Внутренний двор училища чистился нерегулярно, снега за этот день намело предостаточно. Меня потащили к сугробу. Все было молча и глухо. Они сосредоточенно, без криков толкнули меня в мягкий снег и стали обкидывать им. Я был так шокирован и напуган, что даже не сопротивлялся и не защищался. Даже холод не сразу почувствовал. Эта картина так и застыла у меня перед глазами. Их красные лица, обмерзшие красные руки и снег, взлетавший белым пушистым облаком. Меня вдруг что-то обожгло, я почувствовал этот жгучий холод и, вскочив, толкнул кого-то из них и помчался к черному ходу, но они меня поймали, и оттащили обратно. Отбиться от них было невозможно, и я сдался на их милость, уже коченея.

А потом вдруг что-то произошло. «Дураки, идиоты, не сметь» Я подумал, что это кто-то из офицеров. Я так замерз, что не узнал его голос. «Репнин, Репнин, очнитесь, черт возьми». Он меня звал, а я не мог ответить. «Все будет хорошо» - сказал он и, укутав меня в свой мундир, поднял меня на руки и понес меня в училище. В нашей спальне, которая следовала за Корфом как испуганные, но не смеющие ослушаться щенята, еще не сгорели свечи. Они его боялись, несмотря на то, что он был старше всего лишь на год. В спальне расстелили одеяло на полу, он меня положил на него. Меня начала бить дрожь. Корф держал мой подбородок, чтобы я не прокусил язык. «Идиоты, - орал он шепотом - одеяла сюда, растирайте его». Те же руки, что забрасывали меня снегом во дворе, чуть не умертвив, стали растирать меня шерстяными одеялами со всей добросовестностью и страхом и злостью на меня за свой страх. «Щенки, - продолжал бушевать Корф - не могли еще несколько дней потерпеть, он же после болезни. Вот отправится завтра на небеса, что делать будете?»

Кто-то заплакал: «Репнин, миленький, Вы уж потерпите, миленький, Вы уж нас простите». Его горячие слезы закапали на мою, начинавшую гореть от растирания, кожу. Потом Корф послал кого-то за чаем к сторожу. Меня перенесли на кровать. Он укутал меня в кучу одеял и сел рядом со мной на кровати. Поил меня обжигающим чаем. Потом, разогнав трясущихся моих однокурсников, сел рядом, подоткнул со всех сторон одеяла. Он склонился надо мной. Шелковые волосы упали со лба, и я увидел белый шрам у самых корней волос. От того самого паденья. Я зашептал было, что шрама совсем не видно, но он закрыл мне рот горячей ладонью. «Молчи. Я успел. Славу Богу я успел. Теперь все будет хорошо. Ты поправишься. Завтра». Он пружинисто вскочил с кровати. Я дернулся, чтобы задержать его. Он обернулся: «Завтра. Все будет завтра». Так мой сентябрьский грех встретился с моим декабрьским прощением.

Сегодня я долго не мог уснуть. Какое-то смутное предчувствие терзало меня. Ночную тишину вдруг нарушил скрип свежевыпавшего снега под ботинками, раздавшийся с улицы. Младшекурсники высыпали на улицу среди ночи. На фоне одетых кадетов странно выделялась фигура в белой рубашке, которую они волокли, что-то знакомое было в ней. Вдруг мое сердце остановилось – я узнал эти растрепанные пшеничные волосы. Почему, почему он не кричит, не сопротивляется? Боится выдать этих негодяев? Конечно же…

Он лежал в сугробе и смотрел на меня, когда я подбежал, расшвыривая кадетов. Видел и не узнавал. Я звал его по имени, тормошил… Он не мог идти то ли от холода, то ли от пережитого. И тогда я укутал его поплотнее в свой мундир, поднял на руки и понес. Миша оказался удивительно легким, наверное, после болезни. Я прижимал его к себе как самую свою драгоценную ношу и молил Господа, чтобы Репнин снова не заболел из-за этих идиотов, ведь он так слаб. Наконец, в спальне, он расслабился и его стала бить крупная дрожь, а я ничего не мог поделать, только держал его голову и отдавал приказы растерянным и перепуганным кадетам, чтобы они растирали его. Страх за Мишеля отпустил меня только тогда, когда я влил в него не меньше двух чашек обжигающего чая и наконец-то почувствовал, что к его рукам вернулось тепло. Тепло, которое я запомнил с самой первой нашей встречи. Его взгляд снова стал доверчивым и удивленным, он ласкал меня взглядом, словно это я - то самое чудо, восхитившее его…

Я должен был признаться ему, что не достоин его восхищения, заставить его понять, что я чудовище, способное принести ему только страдания… Мишель хотел мне что-то сказать, но я не позволил. Я бежал, пообещав, что завтра поговорю с ним, бежал раньше, чем сделал что-то, могущее разбить его доверие ко мне навсегда. Что же мне делать завтра? Почему же я выбрал именно завтрашний день?

21 декабря 18** года
Я проснулся засветло, до подъема. Полежал немного, вспоминая. Потрогал свой лоб, жара не было, шумно вдохнул, хрипа не было, значит, легкие в порядке. Это было настоящее чудо. Раньше, бывало, хватало легкого сквозняка, чтобы я слег на две недели, едва оправившись от трехнедельного жесточайшего жара. «Он меня вылечил, кудесник» - я посмеялся сам над собой, но мне было приятно. Приятно вспоминать, как он проливал на меня горячий, дымящийся чай, а я, онемевший от холода, не чувствовал этого. Приятно до дрожи вспоминать, как он держал на коленях мою голову, со всей силы сдерживая мою челюсть, выстукивающую дробь. Его цепкие пальцы впивались в мой затылок и немилосердно запутывались в моих волосах. И одеяло он поправлял так смешно, как ребенок, которому никогда этого не делала мать. Очень четко, по-военному, соединив вместе узкие ладони, он заправлял под меня одеяла, то и дело, наталкиваясь на мое дрожащее тело под ними.

Я вспомнил шрам, белеющий в темноте, от корней волос с середины лба и чуть спускаясь вниз. Я не мог понять добавляет ли это ему привлекательности или нет. Хотя так ли уж важно это? И ведь он что-то говорил, когда уходил. Да, он что-то говорил. Я не помню. Я заспал его слова!!! Я заснул, а он говорил, я закрыл глаза, но видел его, так неясно, нечетко, словно не наяву. Что же он сказал??? Что-то про «завтра». Уже сегодня я узнаю, что за «завтра» было мне обещано вчера. Сердце мое замирает, боясь боли, душа моя поет, предчувствуя счастье.

Поднявшись с подушки, я увидел, что мои жестокосердные однокурсники, отдав мне вчера свои одеяла, по-прежнему спят, скорчившись от холода под простынями. Я встал с постели, и пошел сначала вдоль одного ряда кроватей, укрывая их, потом вдоль другого. Сегодня праздник, поэтому мы идем на утреннюю службу. Сегодня Введение во храм Пресвятой Богородицы. Мы припозднились, потому что некоторые из тех, кто вчера так рьяно купал меня в снегу, заболели сами, и дежурный офицер ругался, отправляя пятерых человек к доктору. Понять его было можно: еще вчера все были здоровы, а сегодня, начальство непременно пожалует с проверкой, переполошившись из-за внезапной простуды стольких курсантов.

К началу службы мы опоздали, все отделения уже заняли свои места, и нам оставалось только протискиваться туда, где всегда стоит во время службы наше отделение. Офицеры стали на нас шикать, приказывая замереть там, где мы находились. Я замер возле иконы Божьей Матери. В маленькой церкви было тесно и жарко от свечей и горячего дыхания, вырывавшегося из нескольких десятков ртов. Я очень люблю ходить в церковь, всю обрядовость, неспешность, свет и чистоту православную люблю. И службы утренние более всего люблю, они меня всегда радуют, я, словно, вбираю в себя эту силу, благословение и любовь, они меня поддерживают весь день. Осеняя себя крестным знамением, я украдкой рассматривал стоящих рядом со мной. Один курсант, не из моего отделения, дремал стоя, у всех остальных был такой же сонный или просто спящий вид. Все любители утренних служб, внимали батюшке у алтаря. И что-то показалось мне необычным в этом ряду сладко спящих, изредка вздрагивающих от зычного призыва батюшки: «Господи, помилуй!».

Он стоял против меня, прижав к груди стиснутые ладони, слушая распевную речь отца Михаила с немым с восторгом, глаза его были увлажены слезами глубокого религиозного экстаза, лицо его, нежное и светящееся во мраке церкви, было просветленным и нездешним, неземным. Губы беззвучно повторяли слова молитвы вслед за отцом Михаилом. Видели ли вы когда-нибудь как молятся ангелы? Он выглядел как возносящий славу Господу ангел. Никогда прежде не видел я на лице его столько смирения и мольбы, никогда прежде не знал я его лицо таким мягким, умиротворенным и ликующим. Словно видел что-то, что недоступно мне, недоступно остальным. Слезы струились из синих ледяных глаз, оставляя, на слегка впавших щеках, влажные следы. Я отвернулся, чтобы не смущать праздным взором его взлетающую к небу душу. Владимир Корф, я не знал тебя таким.

25 декабря 18** года
Четвертые сутки сидим на карантине. Сразу после службы в церкви наше отделение согнали обратно в казарму. Нашли еще двух больных, отправили в лазарет. Опасаясь эпидемии во всем училище, наше отделение заперли в спальне, чтобы исключить контакт с остальными курсантами. Надо ли говорить, Дневник, как я был опечален? Сделав шаг навстречу друг другу, мы отступили на несколько назад. Я затосковал. Затосковал безмерно. Заснеженный двор через окно, еда через полуоткрытую дверь, одни и те же лица вокруг тебя, посеревшие, уставшие, начинавшие заболевать и бесконечные приходы двух лекарей к нам. В комнате стоял не выветривавшийся запах лекарств и порошков. Он, казалось, впитался в кожу. Я его не выносил, но покорно ел горстями таблетки и пил горькие настойки в надежде увидеть его скоро. А он не давал никаких знаков. Я боялся, я запрещал себе даже думать о том, что ночь 20 декабря могла оказаться простой ночью, ночью, как все, что мне привиделось все, что я захотел чего-то несбыточного и сам в это поверил. Нет, нет, гнал я от себя эти мысли. Не может быть. После того, как он спас меня, после того, как видел его, поющего славу вместе с ангелами, я не смог бы поверить в его жесткосердность, хотя сколько раз я убеждался в этом…

6 января 18** года
Сегодня Сочельник. Карантин наконец-то сняли. Выздоровевшие курсанты вернулись обратно в свое отделение. Все веселы, счастливы, в предвкушении праздников, подарков, сюрпризов, встреч с близкими. Сегодня должны приехать и мои родители, и даже обещали привезти Ташу. За все это время я так и не получил от него никакого известия. Я перестал понимать, что я чувствую. Я чувствовал, что заболеваю, но не физически. Меня снедала неопределенность. Как, оказывается, было просто, когда я считал, что ему до меня дела нет или он не выносит меня. Но теперь, когда меж нами не было сказано и двух слов, а я уже говорил за него и отвечал за себя. Зачем ему нужна была эта передышка в несколько дней? Понять что происходит? Подготовить ответ? Я вдруг отчетливо понял, что совсем не знаю его. Все, что он делает, он делает так, будто бы я это делал. И от этого я вдруг решил, что знаю, что и кто есть Владимир Корф? Он всегда говорил со мной моими устами, моими мыслями думал, моими словами меня мучил. Как я ненавижу четыре эти стены, что не дают мне приблизиться к нему и узнать, наконец, кто ты такой.

Вечером, когда отделению разрешили пойти вместе со всеми на встречу с родными, я был настолько расстроен мыслями о нем, что даже предстоявшее свидание с родителями не радовало меня. В приемной Ташенька с разбегу кинулась в мои объятия. Как она быстро растет! На глазах хорошеет. Мне еще предстоит это славное время, приближающее ко мне хлопками дуэльных пистолетов и звоном шпаг, когда юнцы из благородных семей будут бросать мне перчатку лишь за возможность смотреть в ее сторону. Подумав об этом, я развеселился, погладил ее гладко уложенную головку. Потом Таша потянула меня к отцу и матери. Я поцеловал руку матери, поприветствовал отца. Maman сразу отметила мою бледность. Стала заботливо прикладывать руку ко лбу, спрашивать про мое здоровье. Отец ее урезонивал, говорил, что я давно уже мужчина, что не стоит так беспокоиться о моем здоровье. Вдруг Таша сказала: «Смотри - и достала нежно-голубой веер и раскрыла его - Это мне папА подарили», и я взглянул в ее сторону, чтобы похвалить ее подарок.

У окна стоял Корф с отцом. Отец опирался на его руку. Владимир слушал его со склоненной головой и с учтивым выражением лица. И я перестал, что-либо видеть, слышать. Мне хотелось броситься к нему, но вместо этого я деревянным голосом стал говорить комплименты Ташиному вееру. Сестра раскраснелась от похвал и потащила меня от родителей, занятых разговором с Трубецкими, чтобы вручить мне рождественский подарок. Она вручила мне маленькую коробочку в папиросной бумаге. Развернув ее, я увидел, что в коробочке лежит бумажный ангел, сделанный маленькими ручками моей любимицы. «Как это хорошо, Таша. Просто прелесть. Он будет стоять на моей прикроватной тумбочке» - сказал я сестре.

«Здесь раздают подарки примерным курсантам?» - раздался вдруг за моей спиной ласкающий слух голос. Я не мог заставить себя повернуться к нему, а маленькая чертовка выскользнула из-под моей руки и, забыв о манерах, уставилась на красивого юношу. «А Вы кто?» -задала она ужасно неприличный вопрос. «Я? Я товарищ Вашего брата. Меня зовут Владимир Корф» - он был абсолютно серьезен. «Мишель, это правда твой товарищ?» - задала следующий неприличный вопрос эта несносная барышня. Теперь уже становилось недопустимым стоять мне спиной к нему. Я повернулся и кивнул ей. «Тогда я - Наталья Александровна Репнина» - она важно протянула ему руку для поцелуя. Корф встал на колено и со всей свойственной ему серьезностью поцеловал ее ручку. «Будет Вам подарок - она решительно сложила веер, - Только если станете моим рыцарем. Вы красивый, а я всегда мечтала о красивом рыцаре». «Я - ваш рыцарь, Наталья Александровна» - все так же стоя на колене, сказал Корф. Глядя на эту сцену, я поймал себя на мысли, что с ним никогда не угадаешь, где он играет, а где серьезен. «Тогда посвящаю Вас в рыцари» - Таша хлопнула Владимира по плечу веером. «Благодарю за честь, леди Наташа» - он коснулся поцелуем края ее платья. Эта полукомичное, полусерьезное представление привлекло внимание моих родителей. Они подошли к нам. Владимир галантно поприветствовал мою maman, поздоровался с отцом. Оба они были чрезвычайно удивлены, как сильно изменился маленький мальчишка. Мама сказала, что он стал очень похож на свою мать, покойную баронессу Корф. Потом мой отец поинтересовался здесь ли его отец, барон Корф. Получив утвердительный ответ, он пожелал его увидеть, Корф и мой отец ушли, а я смотрел ему вслед, чувствуя, как холодеет внутри сердце.

7 января 18**
Через час наступит рассвет. Я только, что крадучись вернулся из коридора в спальню, где спали утомленные всенощной курсанты. Я вернулся после разговора с ним. Дневник, ты думаешь, что-то было прояснено меж нами? Ничуть! Он запутал меня еще более.

Распрощавшись с родителями, мы стояли всенощную. Ужасно утомившись после службы, я мечтал только об одном, чтобы этот день наконец-то кончился, чтобы наступило утро Рождества. В спальне все молча разделись и легли, через какое-то время заглянул воспитатель, чтобы удостовериться, что все в спальне и спят. Я почти заснул, когда почувствовал, как чьи-то руки трогают мое плечо. Не открывая глаза, я схватил эту руку и крепко сжал ее. «Хорошая реакция» - похвалил меня шепчущий в ухо голос. Я чуть не подпрыгнул от неожиданности. Я открыл глаза. Он стоял прямо надо мной, держась одной рукой за мое плечо. «Как Вы сюда попали?» - спросил я. «Через дверь» - он улыбнулся моей недогадливости. «А если кто-нибудь зайдет?» - спросил я голосом дисциплинированного зануды. «И что?» - продолжал улыбаться он, не отпуская моего плеча. «И правда что?» - подумалось мне.

Я молчал и смотрел на него. А он на меня. А потом, вдруг выгибая спину, словно большая кошка, стал нагибаться ко мне, к моему лицу, выражение его лица было для меня настолько непонятным, что я перепугался и юркнул, вырвавшись из его цепких пальцев, под одеяло. «Я так и думал - раздался его короткий смешок. - Пойдемте со мной в коридор» - и он отошел от кровати. Я высунул голову: он был уже в дверях. Одеваться времени уже не было, я выскочил из кровати в чем есть и последовал за ним. У двери его железная рука схватила меня за воротник рубашки и потащила за собой за угол. В закутке мы вскарабкались на холодный подоконник. Он прислонился к стене и вцепился в меня внимательным взглядом. Я поежился будто бы от холода, а на самом деле не зная, куда деться от его пристального взгляда.

Мы так сидели молча некоторое время. Я видел по выражению лица его, что он не ждет, что я начну говорить. Что он просто смотрит на меня. Я смотрел чуть вбок, чтобы не встречаться с ним глазами, мне ужасно хотелось, чтобы он думал, что я вовсе его не смущаюсь, но мне прекрасно было известно, что он знает, что я робею его. «А мне понравилась Ваша сестра, Репнин» - раздался вдруг в морозной тишине его голос. Мне почудилась в голосе его некая развязность. «Она совсем непохожа на Вас. Хотя я бы желал обратного». Я растерялся, я не знал, что сказать в ответ. «Мне тоже нравится моя сестра. И я рад, что она понравилась Вам» - осторожно проговорил я. «Разумеется, она Вам по душе, она ведь Ваша кровь. Зачем Вы говорите эту чушь?» - спросил он вдруг резко. Я обомлел: он давно не был со мной так груб, я отвык. «Наталья Александровна мне понравилась потому, что есть в ней черта, которая столь явственно проступает, что ее невозможно не заметить, и она определенно не фамильная: Вы начисто лишены её. Моя леди Наташа точно знает чего она хочет и знает как это получить. Вы же так мало знает о своих желаниях» - ледяным тоном продолжал мой синеглазый мучитель, царапая обмерзшее стекло, под ногтями у него собирался лед, который он с детской непосредственностью выгрызал из-под ногтей.

Я смотрел на него, ошеломленный его жестокими и малопонятными для меня словами. А он изучал меня внимательно, лицо его белым, почти меловым на фоне его темных волос и глаз, помятая ночная рубашка, в распахнутой застежке крепкая белая шея. Я засмотрелся, а он положил руку себе на грудь, проследив мой взгляд. «Вы думаете, что знаете. Но Вы не знаете». «Что Вы хотите? - вскричал я в сердцах. - Чтобы я встал пред Вами на колени и просил Вас сделать меня Вашим рыцарем?». Он молчал и скреб стекло, а когда наскреб целую пригоршню снега, стал его есть. «Вы не сможете, Репнин. Не встать не попросить. Но это даже и к лучшему. Потому что я не могу Вам дать ничего из того, о чем Вы меня попросите вскорости». Он соскользнул с подоконника и, доедая снег, сказал: «Но знаю, что когда-нибудь буду умирать, желая одного Вашего взгляда».

7 января 18* года
Последние сутки выдались какими-то сумбурными. Не произошло ничего и произошло многое. Я должен все это записать, затем, чтобы позже (если решусь перечитать свой дневник) понять что же я сделал, а чего не сделал… тем более, что новую запись я сделаю не скоро.

Встреча с отцом произошла как я и предполагал – сплошные рассказы об Анне и наставления. Хотя не скрою, узнать новости о Варваре, Никите и других было приятно. Однако, на сей раз, мне с величайшим трудом удавалось сохранять почтительный вид и не вертеть головой по сторонам в надежде увидеть Репнина. Вдруг отец сам задал вопрос: «Володя, а где же племянник князя Оболенского? Он ведь должен был учиться с тобой…» «Нет, отец, князь учится курсом младше (а ведь я писал ему об этом). Он должен быть здесь. Я отыщу его». Я был рад возможности не таясь подойти к Мише – у меня ведь был повод! Князь стоял неподалеку и внимательно слушал маленькую черноволосую девочку. Девочка, стоявшая рядом с Репниным была ровесницей княжны Долгорукой.

Это было очень забавно – наблюдать, как маленькая серьезная дама протягивает Мише подарок с видом императрицы (не меньше!), а потом, приоткрыв ротик, с нетерпением и любопытством ожидает непременного восхищения. Я предположил, что это младшая сестра. Наблюдать со стороны было бы неприлично, да и отец ожидал, и я подошел к ним, нарушив их уединение. Девочка немедля уставилась на меня с таким же искренним восхищением, с каким, наверное, смотрит на красивую игрушку. Я не ошибся в своем предположении. Зеленые глаза княжны, опушенные темными ресницами, выдавали ее с головой – у брата были такие же. Однако на этом сходство заканчивалось. Далее она повела себя совсем не как Миша. Не дожидаясь пока нас представят друг другу, девочка спросила кто я и, получив ответ, незамедлительно уточнила у брата, не лгу ли я. Потом она с достоинством представилась и заявила, что желает видеть меня своим рыцарем.

Ее непосредственность была обворожительна и обезоруживала – я незамедлительно присягнул княжне Репниной и заслужил ослепительную улыбку. А Миша смотрел на меня так пристально и недоуменно, и в то же время так… нежно? выжидающе? Должно быть со стороны это выглядело забавно и привлекло внимание старших Репниных. Они оказались именно такими, как я и запомнил их в первую нашу встречу. Мишель очень похож на своего отца… Оказывается княгиня знала мою маму и обратила внимание на мое сходство с ней. А потом князь Репнин пожелал поздороваться с моим отцом и мне пришлось проводить их. С Михаилом я так и не поговорил.

После отбытия родственников мы выстояли всенощную. Вообще, в это время полагается думать о Всевышнем, но мои мысли были о Репнине. Точнее обо всех Репниных. Я представился княжне как товарищ ее брата, однако, лишь когда он подтвердил кивком мои слова, я понял, как страшился услышать, что это не так. Миша считал меня своим товарищем! Наверное, именно это так окрылило меня, что я решил подыграть его сестре. До сих пор я был близко знаком лишь с Лизонькой Долгорукой. Лизонька - сущий сорванец. Она всегда первый товарищ в моих шалостях, а зачастую и заводила. Такой нрав пристало бы иметь мальчишке, но Андрюша, мой друг и брат Лизы, напротив, мягкий и нерешительный. Наташа же, хоть и была мала, но уже выглядела дамой (Репнину предстоит немало дуэлей, когда она вырастет!)… Проклятье! Я никогда раньше не думал о девчонках, а тут все время мысленно сравнивал княжон Долгорукую и Репнину! Они совсем разные, но одна черта у них общая есть: в отличие от своих братьев, они обе всегда точно знали, чего хотят и как это получить.

Потом мои мысли перекинулись снова на Мишеля и я начал злиться… Нельзя это в храме – грех, помыслы должны быть чисты…, но я ничего не мог с собой поделать… Снова во мне подымалось желание встряхнуть Репнина как следует и потребовать, чтобы он либо сказал, чего он от меня ожидает, чего хочет, либо чтоб прекратил смотреть ТАК. Господи, как бы мне хотелось услышать, что я ему нужен, что он меня …, нет, что я ему небезразличен… После всенощной кадеты повалились спать, едва успев раздеться. Мне не спалось. И я решил – сейчас или никогда! Я будущий офицер! Я дал слово. Я должен его сдержать.

Репнин спал, но некрепко – я определил это по слегка подрагивающим векам (ночами, сидя рядом с его постелью в лазарете, я до мелочей изучил его лицо во время сна). Стоило мне прикоснуться к его плечу, он тут же схватил меня за руку. (А хватка у него будь здоров! Уже темнеют на запястье следы от его пальцев). По его испуганному взгляду и опасливым вопросам я понял, что он боится, что нас увидят вместе. Что с того? Что в этом плохого? Вдруг появилась злая мысль напугать Мишу и проверить насколько греховны его помыслы. Зачем я это сделал? Не знаю… но князь решил, что я всерьез собираюсь поцеловать его. Он резко отпрянул и укрылся с головой одеялом. Меня это рассмешило и… огорчило. Не понимаю, чего я хочу: чтоб он боялся меня или наоборот? Пожалуй, я хочу его доверия и боюсь его не оправдать…

Мы вышли в стылый коридор, опасаясь разбудить товарищей, и уселись на подоконник в каком-то закутке. Я не знал о чем говорить и довольно долго молчал, намеренно смущая мерзнущего Репнина пристальным разглядыванием. А потом, вдруг, стал рассказывать вслух все те мысли, что посещали меня во время праздничной службы. Говорил, сам не понимая, зачем я все это рассказываю. Чтобы скрыть свое смущение я намеренно грубо отвечал на все вопросы… А когда Миша, страдальчески заломив руки, спросил меня, не желаю ли я видеть его своим преданным рыцарем, я оторопел. Я представил себе коленопреклоненного Мишеля, смотревшего на меня сквозь золотистую челку, присягающего мне на верность… меня бросило в жар от этой картины. Но нет… Мой Мишель слишком горд. Даже я не стал бы его так унижать, требуя преданности и повиновения, хотя видит Бог, ничего я не желаю так сильно как его дружбы и верности, желаю и боюсь.

Боюсь, что не смогу ответить тем же. И знаю, что готов сам на коленях молить его... Наверное, когда-то это произойдет… Я сказал все как мог Репнину и он ушел, кажется так ничего и не поняв. А я стоял у окна и ел снег, которого, сам того не замечая, соскреб целую пригоршню с заиндевевшего стекла. За этим занятием меня застал дежурный офицер. Мне пришлось выслушать лекцию о недопустимости такого пренебрежения к собственному здоровью и о нарушении распорядка. Сегодня после праздничного обеда я отправляюсь на гауптвахту. Что ж, по крайней мере, можно будет спокойно обо всем подумать в тишине и решить, что же делать дальше…

8 января 18** года
Я ничего не понимаю. К чему были все эти обещания? Ведь он хотел мне что-то сказать, ведь хотел. Я знаю, я уверен, что той ночью, не будь я так плох, он сказал бы мне, непременно сказал бы. Да, я уверен, я знаю о своих желаниях. Я хочу… Ох, как это трудно сказать. Почти невозможно. Да и к чему сейчас все это? Он дал мне понять, что ничего не случится. Никогда. Или почти никогда. Но ему откуда известно о моих желаниях?

9 января 18**
Праздники продолжаются. Я сижу в библиотеке, пытаюсь исправить двойку по черчению. Пытаюсь. Карандаш вырисовывает две буквы «В» и «К». Я обвожу их. Один раз, второй, третий. Буквы стали жирные и выпуклые. Я подумал, что буква «К» подходит ему больше, чем буква «В». «К» очень строгая, закрытая, прямая и изящная, а «В» какая-то добродушная и веселая, совсем непохожая на него. «Репнин» - раздался надо мной голос, выведший меня из задумчивости. Я вздрогнул и прикрыл рукой буквы. Это был Андрей Долгорукий. Он, слава Богу, был без очков и не увидел, что я пишу.

«Черчение?» - кивнул на принадлежности и бумагу князь. Я кивнул в ответ, пытаясь сообразить, почему он здесь. «А Вы обратитесь к Корфу. У меня тоже было на Вашем курсе плохо с черчением, а Корф мне помогал. Он просто блистателен с точными науками. Вы ведь приятельствуете?» - пытливо заглянул он мне в глаза. Я улыбнулся в ответ, уклонившись от ответа. Долгорукий был явно неудовлетворен моим молчаливым поведением, но время для светского вступления прошло и теперь, не имея возможности уцепиться за мои невысказанные слова, он был вынужден открыть, зачем он подошел ко мне. «Вот» - он пошелестел чем-то за спиной. «Должен Вам передать» - он протянул запечатанный листок бумаги. «Благодарю Вас, князь» - сказал я, даже не спрашивая, кто просил его передать мне это письмо.

Сердце мое забилось сильно, ибо я знал от кого этот маленький белый, запечатанный перстнем листок бумаги. Я еле сдержался, чтобы не вырвать его из рук Долгорукого. Князь, кивнув мне, ушел. По его виду я понял, что князь совсем не поверенный моего Владимира. Я написал это и рука моя задрожала. Я накрыл пальцами два эти слова «мой Владимир». Погладил их, словно он подписался мне этими двумя таким простыми и такими почти волшебными для меня словами «Твой Владимир». Итак, Долгорукий совсем не посвящен в наши с Владимиром дела. Но почему? Долгорукий ведь товарищ ему еще с детства. Не доверяет? И тут меня осенило: «Боже, какой же я идиот! Он боится, боится, как и я».

Торопливо стал я вскрывать письмо. «Мой милый князь! Знали бы Вы, как я сожалею о своем вчерашнем поступке, о том, что был так груб с Вами. Простите меня великодушно, князь. Не могу говорить с Вами лично, так как в очередной раз наказан: сижу на гауптвахте. Черти, даже в праздники не могли простить…». На этом месте я заулыбался и поцеловал строчки, я понял, что он хотел загладить свою вину, развеселив меня. «…Как только наказание снимут, приду лично принести свои извинения. P.S. Репнин, чертяка, я скучаю без Вас здесь. Ей-богу, сотворите что-нибудь. Ваш барон Корф».

10 января 18** года
На следующий день я отыскал князя Долгорукого в библиотеке. Он сидел с товарищем за узким, измазанным чернилами бюро, и что-то размашисто черкал на листе бумаге. «Здравствуйте, Репнин» - громко и приветливо крикнул мне его товарищ, Антон Сухарев. «Шшшшш» - наступил ему на ногу Долгорукий. «Господа, сколько можно Вас призывать к порядку?» - воспитатель, сидевший в библиотеке за чуть отстоящим столом, поднял голову и неодобрительно посмотрел в нашу сторону. «Князь, у меня есть к Вам дело? Вы позволите забрать у Вас князя ненадолго?» - обратился я к Сухареву. «Как Вам будет угодно» - пожал плечами Сухарев и отвернулся. Долгорукий выжидательно и нетерпеливо уставился на меня. «Не здесь» - засмущался я Сухарева. «Господа, это уж слишком» - услышал я спиной гневный голос библиотечного наставника: он поднимался из-за стола. Кадеты отложили перья, которыми усердно скрипели до этого времени, и приготовились созерцать сцену расправы воспитателя над нами. Долгорукий схватил меня за рукав и потащил к другой двери, а Сухарев остался на месте, отважно готовясь встретить наставника.

Долгорукий тащил меня куда-то вглубь темных коридоров, а я не сопротивляясь, покорно шел за ним и почему-то думал о том, что Корф и его друзья считают возможным таскать меня за собой, как неживого, и вообще, обращаться со мной как им вздумается, и я даже не помышляю как-то воспротивиться этому. Мои размышления так ничем и не закончились, потому что Долгорукий прижал меня в углу и зашипел: «Вот сейчас Сухареву достанется из-за меня и из-за Вас тоже. У Вас, сударь, страсть, как и у приятеля моего, Корфа, попадать в разные недоразумения, которые никогда не заканчиваются хорошо». Я опять невпопад подумал о том, что у Андрэ, вообще-то, никогда не было случая удостовериться в том, что я неприлежный воспитанник. Долгорукий меня совсем не знал, а, если и знал, то только со слов Корфа. А будь я на месте Андрэ, то я бы никогда бы не поверил его рассказам обо мне. Интересно, что же барон говорит обо мне: аккуратном, осторожном, внимательном и послушном, где-то даже скучном, кадете.

Но мои бессвязные мысли были остановлены бесцеремонным князем: «Зачем Вы меня искали, Репнин?» Я поправил воротничок мундира: «Как мне попасть в карцер, князь?» Долгорукий обескуражено смотрел на меня некоторое время, а потом, махнув рукой, направился обратно в библиотеку. «Князь, постойте! Я не шучу, мне действительно нужно это знать» - я бросился вслед за Андрэ. Он резко остановился и обернулся ко мне: «Вы, что больны, Репнин? - он приложил холодную кисть к моему пылающему лбу. - Какой карцер? О чем Вы говорите? Я подозревал, что Корф скорее подшучивает надо мной, когда говорит, что Вы самый спокойный и самый предсказуемый из его знакомцев, и тем ему милы. Но барон из тех, у кого не бывает простых, обычных приятелей. Вы такой же безумец, как он. Вот скажите на милость, зачем Вам понадобилось попасть в карцер? Вы, что воображаете, что карцер это как у Вас в имении, где пред Вами открываются все двери, и все услужливо пропускают Вас вперед? - последнюю фразу он закончил уже язвительно и издевательски смотрел на меня. «Корф, Вас копируют все, абсолютно все - подумал я, изучая эту корфовскую ухмылку на лице Долгорукого. - Уж не благодаря ли Вам, Андрэ полагает возможным говорить со мной так, как только один Вы делаете?» Но вслух спросил: «Но как Вы туда попадаете, князь?» Долгорукий побледнел и, отступив на шаг, прошептал: «Это Вас не касается, Репнин. Оставьте меня» - и пошел прочь. Потом вдруг опять остановился и крикнул зло и весело: «А, впрочем, можете найти Вандермана и поколотить его. Карцер Вам обеспечен» - и исчез, хохоча во все горло.

А я так и стоял в темном холодном коридоре, оставленный без ответа несносным Долгоруким, пытаясь сообразить, что же значат эти слова «…самый предсказуемый из всех его знакомых и тем ему милым».